Наверное, все это, вместе взятое, и слилось в особую ее серебряную полосочку. Свилось в такую же прочную вечную серебряную нить, которая, должно быть, так же навсегда и прочно привязала его к Вере. Так же, как и та предрассветная полоска озерца — к жизни, к вечному, к миру.
И что бы потом его ни разочаровывало, он этот мир неизбежно, неизменно всегда любил. Точно так же, сколько раз он ни разочаровывался бы в Вере, эта первая ранняя красота, где-то в глубине его сознания, держала его там, в том мгновении. Как-то все это диковато… Но так.
Батюшки мои, боже ты мой, где это он? Да вот же Маринин дом. Задумался и не заметил, как пришел. Шел к Марине, все время думая о Вере. Но шел-то к Марине! Но думал-то о Вере! Да и шел-то знакомым путем. А вон ее окно на пятом этаже. Вот балкон, где он столько раз стоял. А сколько ночных километров он отмерил отсюда до дома, если все сложить? И зимними морозными ночами, и душистыми, летними.
А что, если действительно набраться духу и войти? Ну и что же? Только ей лишний удар. Что он скажет? Что опять поговорит с женой, но попозже? Она разрыдается, и больше ничего, а он будет чувствовать себя подлецом. И, может быть, она без него станет счастливой. Она красивая, милая, добрая.
Нет, надо скорей уйти, а то еще увидит кто-нибудь из окна. Это же еще хуже, чем войти. Но он сюда вернется.
Завтра все решит.
Завтра!
Он еще немного постоял, раскрыв рот, совсем, как губошлепистый Клененков, глядя растерянными глазами на окно, на небо, на все вокруг.
Завтра.
ШВЕЙЦАРЕЦ
Роман
Посвящаю моей матери
1
Море синее, но это не казенная окраска. Как стены в их институте. Там тоже все вокруг синее-синее и лучезарные окна. Но это госхозкраска и госхозсолнце. И это накладывает отпечаток на душу, у которой тоже становится госхозокрашенность.
За белой дверью лаборатории штудируется иммунная система на молекулярном уровне. Медиаторы. Неясно, какие органы и что. А на собраниях иммунная система в душе. Только ясно, какие органы. И кто. И что.
А здесь, на горе, — лес. Деревьев много. Но совершенно не похоже на собрание. Тишина. И ветки голосуют за очевидность: истинное солнце, небо, горы, море. И на берегу тоже всё и все — за! Это сразу видно по всему, особенно по глазам. Неужели только кажется, что, кроме криков чаек, плеска волн, курортной болтовни, никаких вторжений? Душа в полной безопасности. Можно выключить измученную иммунную систему.
А он исключительно чуток к опасностям и ужасам жизни. Как только мир оборачивается э т и м, у него сразу полное отторжение. Несовместимость душевной ткани с мало-мальски трагическим. Не то что: все любят шоколад и никто — портить его горчицей. Речь идет о целом мире, о жизни! Некоторые как-то принимают. Кто как! Кто — в о и м я: приносит жертву золотому веку и заодно ближайшему соседу. Кто смиряется: «А что делать?» А у него чуть что — и сразу включается мощная система отторжения. Такой урод. Отторжение чуждых чувств, неприемлемых настроений, мыслей, взглядов. Пока не отторгнет, весь мир почему-то выглядит скверным. И хочется даже отторгнуть его целиком!
Д. Д. засмеялся, вспомнив выражение прекрасного, иисусова лица Левы, когда тот сказал: «Ты, Митя, ставишь заранее обреченный эксперимент: сделать всю свою жизнь безоблачно счастливой. Это в принципе невозможно, даже если тебя не делают несчастным несчастья других».
«А я вот пока держусь, — улыбаясь, думал Д. Д. — Еще столько же продержаться — и эксперимент можно считать удачным».
Он отдыхал после дороги: хоть и в собственной машине, а утомительно. Развалился, плюхнувшись на кровать в своей всегдашней отдельной комнате, в том же, ставшем уже родным доме отдыха.
«Ах, Монтень, Монтеньчик, — думал Д. Д., вспоминая недавно перечитанные «Опыты». — Увещевал: жить надо согласно разуму. Но ведь разум-то у каждого свой! Оттого и сам Монтеньчик у каждого тоже — свой! Впрочем, Монтень и сам это великолепно понимал. Тот, кто вещает истину, сказал великий Мишель, может быть таким же дураком, как и тот, кто городит вздор. Но это ладно! Главное другое: нелепо, говорит, в ущерб тому, что даровано тебе сегодня, заботиться о том, что будет, когда тебя самого уже не будет. Идеальный для курорта философ! Поэтому все институтские дрязги вон из головы! Прочь! А заодно и домашние, личные заботы прочь! Справедливо было бы самый лучший, показательный дом отдыха в Крыму назвать именем Монтеньчика. Хотя есть у него же и другое… Но прочь, прочь! Ах, Лева, Лева, колхозничек мой, председательчик дорогой! Сам туда ринулся, бедолага. А ведь сам вспоминал однажды, что еще Дионисий издевался над грамматиками, скрупулезно изучающими бедствия Одиссея, не замечая при этом свои собственные! И еще над ораторами, проповедующими справедливость, но не соблюдающими ее на деле. Ты все это прекрасно знаешь, дорогой Лев! Начитанный Лев. И все-таки в колхоз! Почему? Мой рассудок тошнит от чувств: «степная кобылица!» Она и Юлиана понесла бог знает куда. И занесла в тюрьму. Но прочь! К черту весь этот московский хлам! Отрешимся от старого мира! И руки умоем. Точнее руку. Но прочь все думы! И сейчас же купаться! Немедленно на пляж».