Как же так это все оказалось легко и просто? И почему это так легко и просто? Он сейчас с ней говорит и даже ущипнул ее тихонько. И ничего! А после он долго еще вспоминал эту встречу, и знал эту встречу наизусть, и всю ее обдумывал, во всех подробностях, во всех словах и жестах. Хотя обычно на долгое анализирование у него не хватало терпения.
Тяжесть горя для уравновешения требовала одинаковой тяжести счастья. У него было тогда какое-то странное, дикое поначалу чувство неудовлетворенности этим слишком легковесным облегчением и счастьем. Он почувствовал нечто вроде обиды за свою глубокую тяжелую боль. Как если бы долго мучился от тягчайшей болезни, изводящей его до потери сознания, а оказалось, нужно было просто выпить кряду два стакана крепкого чая с сахаром и баранкой. И все.
Юлиан снова подставил пятки под горячую струю и подумал: прав, может быть, Митька со своей теорией независимости, безлюбовного счастья. Стоит ли платить адом за рай? Впрочем, братова гармония тоже не вариант, и не менее правильно сказал Лева: даже у Демокрита Митя позаимствовал только ту часть его этики, которая трактует о безмятежности, благодушии, спокойствии духа, гармонической связи с природой, меры во всем. А вот смелость духа и неустрашимость мышления Митя не принял! Митя трусливый, знающий меру Эпикур, вот он кто! И всему его эксперименту «счастливая жизнь» грош цена!
Юлиан еще раз окунулся в ванну с головой, а потом включил душ. После того лета много воды утекло! На суд Мила, конечно, тогда не пришла, сказалась больной. Ее письменных показаний оказалось достаточно. От тети Киры и матери скрыли, что будет суд. Был отец, которого, как выяснилось, он видел последний раз. Приехал из колхоза, где уже был почти год, специально из-за него Лева. Был Митя. Если бы они только тогда знали правду! Не пришлось бы ему мучительно краснеть за эти отягчающие обстоятельства: пытался скрыться, не вызвал «скорую помощь». Не пришлось бы видеть презрительных глаз отца. Понимающих Митиных. Прощающих Левиных. Но он молчал. Хотя нет, он не молчал на суде, он тихо кричал, как кричат рыбы. Но никто этого не слышал: ни судья, ни его родные, ни близкие. Он и потом молча кричал, когда узнал о предательстве Милы, о ее замужестве. Кричал в своих письмах из колонии, которые не отправлял. И это было страшнее криков раненых в военном госпитале.
А потом, уже к концу срока, эта боль прошла. Он освободился от любви. И это было даже важнее освобождения из колонии! Своим он сообщил наконец правду о том, кто в действительности сбил старушку, лишь за полгода до конца срока. И в ответ получил вместо восхищения своим благородством поток ругательных писем. Мать написала, что не напрасно хотела засадить его еще во время войны в психлечебницу. Митя писал, что не поздно пересмотреть дело, что Мила стерва, надо ее проучить и что вся эта история лишнее подтверждение правоты его семейной и любовной политики. А он, Юлиан, ответил: ничего не надо, досидит до конца! Освободился бы раньше, да встрял и тут в одно дело и навредил себе, как, впрочем, всегда и везде.
Юлиан наконец вышел из ванной. И опять, как четыре года назад, накануне суда, стоя в намокших тапках и завернувшись в мохнатое полотенце, позвонил по телефону. Только на этот раз матери, подтвердил, что сию минуту едет. Потом еще раз позвонил всемогущему председателю ЖСК и поблагодарил за возможность сразу по приезде, хоть пока и нелегально, занять собственную квартиру. И за то, что оформлять документы можно, живя у себя дома. Договорились, что месяца через полтора, после отдыха, Юлиан снова восстановится в ЖСК на работе, на прежнем месте.
Облачившись в костюм, четыре года провисевший в гардеробе, Юлиан, свежий и лучезарный, поехал на Астраханский, к матери.
3
Если бы Д. Д. узнал, что и другой его брат, названый, именно в тот самый момент, как он нырял в море, а Юлиан погрузился в ванну, принял тоже своеобразное водяное крещение, он, наверное, записал бы это тройное совпадение в свою «Божественную тетрадь»: у него была своя тетрадь, как и у каждого в этой семье.