Лев Евгеньевич поравнялся с птицефермой и вспомнил, как спасал кур от холода и от крыс, когда принимал хозяйство, из тысячи двухсот цыплят осталось сто восемьдесят! И сто кур. Сто скелетиков, кое-как прикрытых перьями. А старый, ветхий плетеный сарай с громким названием птичник с преогромнейшим основанием можно бы звать к р ы с н и к. После первой отравы нашли сто тридцать крысиных трупов, жирных, в отличие от кур. А еще была идея в духе Юлиана, запереть в крысник бывшего председателя колхоза и понаблюдать, сколько от него прибавят в весе крысы! А председатель был довольно упитанный, тоже за счет казенной курятины, яиц и других харчей. Теперь помещения новые. Лев Евгеньевич вдруг светло улыбнулся, глядя на белое волнение за изгородью фермы, на идущую с кормом птичницу. Словно буруны на море. Когда-то он теперь увидит море? Хорошо бы, Вика приехала осенью! Но и белые крылья не справились окончательно с черными чувствами, не развеяли полностью. Впрочем, Вике хорошо, и он должен быть счастлив!
Потом он напустил на черную тоску пушистых овец, все-таки их нынче триста голов! Пусть не пятьсот, как надо бы по плану, зато бараны породы «рамбулье» А потом пошла тяжелая дивизия: коровы! Но и они не затоптали тоски. Нет, лучше эти проклятые мысли прогнать пчелами! Пчел на них напустить, чтоб на каждую вредную мысль по пчеле и чтобы зажалили каждую до смерти. Пчелы его особая гордость, на пасеке пятьдесят семей. Вот и вправду кажется, отлегло, так жужжат пушистенькие труженицы и жалят, жалят противные разлетающиеся мысли. Каждая из пчел достойна звания героини труда. Наградить бы их всех, и так пусть бы и летали с маленькими звездочками на пушистых грудках. Лев Евгеньевич тихо засмеялся.
Пахнет свинофермой — значит, ветер южный. Какие были свиньи вначале, бог ты мой, тощие, большеголовые уродины. А сейчас упитанные, могучие. С чего это петухи распелись во всем селе? С Викой надо обязательно увидеться осенью. А там видно будет… будет видно.
Да, да, жизнь… Главное средство от всего — сама жизнь, она такая, что втягивает жить. То есть действовать, дышать полной грудью Вот и за сегодняшние грустные думы он вознагражден отрадным буколическим зрелищем: вечерняя дойка только начиналась, умилительные телята сами явились за своей порцией молока, выпили и не торопясь разошлись с мокрыми розовыми мордашками. Его жестокосердный предшественник отказывал им в этом ужине, да они и мечтать-то тогда ни о чем подобном не могли. У людей-то далеко не всегда был ужин.
Секретарь райкома еще по дороге сюда, когда впервые ехали, нарисовал удручающую картину. Единственный светлый луч — само название: колхоз имени Первого мая, его, Льва Евгеньевича, любимого праздника. Название весеннее, обещающее, радостное. Приехали: электричества нет, радио нет, телефона тем более. Даже письма можно было посылать только с оказией через райцентр. И первое же его решение здесь — это протянуть телефонную линию: колхоз — Вика. Смертельно необходимо!
Лев Евгеньевич улыбнулся своей тогдашней первоначальной наивности. Иванову и телефонная связь не помогла, наоборот, доконала: именно по этому проводу тоненькой, но нескончаемой струйкой утекала в Москву его кровь. Даже уже в самые первые дни телефонная трубка жалила Иванова, словно огромная черная оса, прямо в сердце. Мысли Льва Евгеньевича снова вернулись к телятам и коровнику. О, если бы кто-нибудь из рогатого скота мог стать Гоголем или Щедриным! Не надо бы их даже широко печатать, достаточно хотя бы коровьей заметки в местной газете. Впрочем, коровам не до талантов. Да и не нужен талант, у читателей от гнева и так вскипела бы кровь, даже если читатели были бы волки, настолько факты сами по себе страшны! А может быть, лучше, если бы коровы превратились не в Щедриных, а хотя бы ненадолго в тигров, чтобы можно было бросить им на растерзание преступного председателя. Но коровы с травоядными душами. А у него небывалая ярость заклокотала тогда в груди, едва он увидел своими глазами эту картину фашистской жестокости по отношению к братьям нашим меньшим. Несчастные обреченные животные медленно умирали от голода в своих зловонных тюрьмах, на цепях. И только время от времени их душераздирающее мычание прорывалось в небо сквозь гнилой потолок. О, коровий Бухенвальд! О, как и здесь нужен свой набат — напомнить об этих четвероногих зэках!
Оказалось, до него, с момента образования колхоза, сменилось д е в я т н а д ц а т ь председателей. И все сулили кисельные берега и молочные реки в будущем. Все, без исключения. Но будущее неотвратимо наступало — и новый председатель утешал народ новым будущим. Будущее в следующем, новом будущем оказывалось как матрешка в матрешке. Старое будущее, по существу, ничем не отличалось от нового. Для местного населения он, Лев Евгеньевич, был просто д в а д ц а т ы й председатель, со своим двадцатым будущим. Но кое у кого все-таки сверкнул последний слабый лучик надежды: он, как-никак, не в пример другим, прислан с с а м о г о - р а с с а м о г о верха.