Лев Евгеньевич пощупал брюки — слава богу, высохли, солнце печет исправно. Сейчас у него по плану ненадолго в правление и — домой! Мысли его вдруг обратились к Д. Д. Как ему удалось прожить таким нейтралом: дело, а как бы вроде и не при деле, живет, а как бы и не при жизни. Иванову-то, например, пришлось заплатить за отказ от действий собственной шкурой, а с Митьки и взятки гладки, его оправдывают и тетя Леля, и тетя Кира. Хотя, в общем-то, он в этом и не нуждается, преступления не совершил. Что просто благополучен и счастлив, жил всю жизнь барином даже в самые страшные годы, это еще не преступление. Что не вмешивался? Ну, исправно и равнодушно поднимал «за» свою единственную руку, тут он всем ровня, все поднимали одну. Единственный случай, когда две никому и не нужны. Ну, подписывал. Но ведь все так — вернее, почти все! Отказ одно время означал смерть. Вот и все. Так и привыкли: рефлекс по Павлову. Он, Лев Евгеньевич, и сам-то, может быть, спасся только в геологии, в экспедициях все это прошло легче и всего было меньше. Там где-то на отшибе, на горной высоте, копошатся какие-то…
Тетя Леля написала, чтобы он повлиял на Митю относительно богадельни. Даже не верится, что Митька решился-таки туда сбагрить мать! Тетя Кира такая красивая, добрая, мужественная. Надо сегодня же по Митьке пальнуть письмом! Да таким, чтобы в печенку попало, вернее, в мозги, сердце-то у него в броне.
А возможен ли в жизни полный нейтралитет? В тесноте человечества проскользнуть этакой гуттаперчевой куклой, раскрашенной под доктора наук, никого не коснуться, никому ни тепло, ни холодно…
Лев Евгеньевич шел селом, глядя, как люди с удовольствием тратят воскресенье на свои приусадебные участки. А многие уехали в райцентр на рынок продавать грибы, снедь. Насчет приусадебных участков он тогда здорово решил, заметив, как тщедушные старушонки лихо таскают мешки вдвое выше себя ростом в личные погреба. Хозяева огородов только мелькали в вихре пыли, а картошка сплошным потоком, лавиной катилась из их рук в собственные подвалы. Все взлохмаченные, потные, яростные. Но попробуй раздвинь-ка понятие личного до границ колхоза. За палочки и галочки работать не заманишь, и вот он на свой страх и риск сделал психологический опыт: не ругал за слишком большие заботы о личных участках, а, напротив, стал помогать лошадьми, техникой. Объявил, что свое хозяйство не враждебно колхозу и государству, а тоже нужно как часть общего дохода. И вот когда колхоз стал помощником людей в личных земельных заботах, тогда, ответно, и колхоз стал для них как бы более их личным участком, делом. Да, колхоз заметно п о л и ч н е л. И это его заслуга.
Лев Евгеньевич свернул на большак, вместо того чтобы идти домой: хорошо думалось. Теперь он опять думал о Юлиане: почему на благородные, добрые поступки чаще всего способны именно те, кто считается странным, непонятным, чуждым? Юлиан потому нигде и не уживается, что ратует за немедленный, молниеносно воплощенный идеал. Это наивный, вымирающий, старомодный вид характера. Кругом все такие социально причесанные, дисциплинированные: разбуди любого ночью и спроси, и каждый мгновенно отрапортует не только сходные, как спички, мысли, но и облечет их к тому же в абсолютно одинаковые фразы, точные словесные стереотипы. А он-то сам, Лев Евгеньевич, принял бы на себя вину, как Юлиан? Правда, Вика — не Мила! Мила уже через полгода тайно выскочила замуж за другого. Вика бы так не поступила! Где-то она сейчас, бедолага? Неужели и в воскресенье, в жару, отплясывает на какой-нибудь душной крымской сцене перед разомлевшими курортниками?
Лев Евгеньевич задумчиво шел, устремив свой совсем не председательский взгляд на южный горизонт, за которым еще горизонт — и так до самого Крыма. Отяжелевший от недавнего молниеносного персонального ливня костюм полностью просох. Инвалидность Митю от многого спасла, от многих испытаний. И от многих угрызений совести в этом требовательном плановом мире, вдруг подумал он.
Синхронность и здесь проявилась в том, что воспоминания и раздумья захватили и Льва Евгеньевича, как и Д. Д., и Юлиана. Благодарный материал для телепатов и парапсихологов.
Лев Евгеньевич не заметил, как снова вернулся в село и оказался перед правлением. Зашел туда, как и планировал, ненадолго и отправился домой. Прилег не раздеваясь на минутку на свою железную любимую кровать — и провалился в сон до утра.
4
Тетя Леля сидела в старом кресле около старого, в желтых ссадинах коричневого рояля. Рояли в домах почти вымерли, не хватает места. Мысли ее витали далеко в прошлом. Она улыбнулась, вспомнив, как однажды в Вешках сказала любопытным, всегда облеплявшим ее детям: