Нет, его жизнь не вакуум, не призрак, она не пуста! Хотя, правда, почему-то всегда, желая вспомнить что-нибудь яркое, стоящее, он неизменно проваливается памятью сквозь пустоту и снова утыкается только в детство, словно только там была истинная, существенная жизнь.
Д. Д. вдруг вспомнил давнюю игру, суть которой в быстрой, краткой характеристике присутствующих. Всем тогда раздали по листу бумаги, и Лева мгновенно набросал и прочитал вслух. Объектом он избрал, конечно, его, Д. Д., запомнившего этот давний памфлет почти дословно: «Если представить Митину душу в виде некоего аппарата, то…» Особенно этот памфлет запомнился потому, что его тогда задела одна метафора: «Истинное мнение у Мити запрятано так глубоко, как реактор на атомной электростанции, ни один флюид не проскальзывает, не проникает наружу сквозь мимические щиты натренированных лицевых мускулов. Реактор существует в левой пятке его духовного организма. Безопасные же для него и окружающих нейтральные круглые мысли, словно нейтрино, свободно пролетают в любую сторону. Сквозь толщу земли, истории, сквозь вселенную, страны, концепции, чувства, культуры и книги. Сквозь братьев и сестер, сквозь мать и других родственников. Могут быть задержаны только дачей и автомашиной, как самыми большими массами с точки зрения их рыночной ценности». В этом месте раздался гогот играющих идиотов, послышались девчачьи прысканья Вики и мягкий колокольчик Милы. А дальше продолжил Юлиан, поскольку все условились объектом избрать его, Д. Д.: «Митя — спортсмен, смотрящий на мир сквозь струны теннисной ракетки, в ее овальной рамке все весело, солнечно. И сама жизнь, и весь мир, кажется, одеты в свежую, чистую теннисную форму, и жизнь легкая, светлая, веселая».
Во время аплодисментов Юлиан тогда победно посмотрел на Милу, оценила ли она его. И вот — не рой другому яму: нейтринный мыслитель сидит в доме отдыха в Крыму, а горячий позитрон остывает в Сибири. Правда, по собственному желанию…
«Ничего не понять, если не стоят перед человеком чьи-то страдающие молящие глаза: то ли больного, то ли казнимого, то ли невинно заключенного», — написал как-то Юлиан матери уже оттуда. «Но что можно поделать? — размышлял Д. Д. — Оправдание одно: каждый в этом мире мог оказаться на месте другого, все в руках небесной канцелярии». Это не самооправдание, это истина! Его шеф — бывший гений и с ним, с Д. Д., согласен и считает точно так же. А у него лично такой уж эксперимент: безоблачная счастливая жизнь. И пропади все пропадом!
Д. Д. снова взглянул на сияющее окно, словно испугавшись, не появилось ли облачко, и словно сделав душою целительный глоток.
Капитан и архитектор, продолжал думать он, прожили бурную жизнь и ненавидят тихие закутки мира. Любопытно, что архитектор строил здания для того же ведомства, коего сам стал впоследствии жертвой. А непреклонная, безбоязненная мать его, Д. Д., посылала другу юности посылки, в то время как ж е н а архитектора п о д к и д ы в а л а матери кое-что для посылок в прибавку, сама посылать боялась. Когда все стало на свои места, утихомирилось, полностью восстановленный в правах и почете архитектор стал строить теперь уже дома отдыха. Конечно, учитывая, как перемололо их, родительского поколения, души, жизнь его, Д. Д., и его жизненная позиция, естественно, не могли не вызывать раздражение. Но почему они не хотят и его понять? Государство обязано поступать тактично: деликатность государства важнее деликатности личности по той же самой причине, по какой деликатность слона, например, неизмеримо важнее деликатности моськи. Даже если моська и очень тявкает!
Д. Д. сейчас увлекся своими размышлениями, ему всегда нравились собственные парадоксы и остроумные метафоры. И как легко, ему казалось, он оперировал путанейшими категориями! Это вам не любовный бред Юлиана, не его выискивание чего-то особенного, не бредовая «Книга Потрясений». У него, Д. Д., понятия серьезные, четкие: личность, государство. И главная их заповедь должна быть: не наступать друг другу на мозоли. Личности виднее болезненные места государства, а оно не всегда способно рассмотреть в свой казенный микроскоп язвы отдельной личности. При этой мысли легкая улыбка мелькнула на аккуратном лице Д. Д. Про мозоли очень неплохо! И выходит, личности надо уметь создать себе самой некий незримый панцирь, точнее, скафандр. Д. Д. прищелкнул языком. Скафандр несминаемый, непробиваемый, вот в чем мудрость! Тогда обеим сторонам легко, неосторожное государство нечаянно не сможет причинить вреда личности. Только если личность всерьез провинилась, совершила преступление, тогда другое дело. Но никаких случайностей! Теперь вернемся к прежнему вопросу. В мире слишком много стрельбы, как в старых мейерхольдовских натуралистических постановках. И выходит, что ликвидируют страдание ценой еще большего страдания, потерю крови — еще большей потерей крови. И при этом все страстно и совершенно серьезно интересуются, на сколько процентов при волнении повышается в крови человека содержание инсулина, сахара или адреналина. Смешно, комедия! Кровь льется рекой, и анализа этой крови никто не делает, плевать! А как на него затопали ногами архитектор, капитан, и даже мать сверкнула глазами, когда однажды он на память процитировал своего любимого Монтеня, заявившего, что чрезвычайное самолюбие и величайшее самомнение ставить свои взгляды до такой степени высоко, чтобы ради их торжества не останавливаться перед нарушением общественного спокойствия, перед столькими неизбежными бедствиями и ужасающей порчей нервов, которую приносят с собой гражданские войны. Кажется, у Монтеня примерно так. Какая прелесть! Архитектор и капитан были, мало сказать, задеты за живое, просто взбешены. Он их больше потом не трогал и не будет трогать. А он-то сам жил мудро и в гражданском отношении, и в личном. Даже любовной страсти предпочел разумное сожительство с пожиловатой женщиной, похожей на халу с маком. Теперь она, правда, изрядно поднадоела. Нужно все-таки освободиться от нее, лет десять порезвиться, покобелировать, а потом снова обзавестись, на склоне лет, прилежной, удобной женой для хозяйства и медпомощи.