— Ты же истинный мракобес, как же ты в партии?
— Партийность — это мое гражданское состояние, бывает же брак по рассудку. У меня именно так. Я принимаю все пункты коммунизма, кроме одного: безбожие. Ну и что? Я же не проповедую свои взгляды, в церковь не хожу. Наоборот, я четко выполняю все партийные обязанности, а бог — сугубо мое частное, интимное, личное дело. Я ищу научные доказательства. Выражаясь языком криминалистики, собираю улики его присутствия, наличия. Кому это мешает? Тем более что общественные акции мои диаметрально противоположны. Я даже подрабатываю в обществе по распространению знаний, иногда читаю научно-популярные лекции, и когда мне задают вопросы о религии и боге, я лихо высмеиваю идеалистические и богостроительские теорийки. Более того, я даже написал две статьи для антирелигиозного журнала, аргументированно разделавшись именно с научным богоискательством!
Лев в ответ упрекнул его в лицемерии, а заодно и в цинизме и в том, что его, Д. Д., всегда хата с краю, оттого он и может так раздваиваться. А он, Д. Д., обратил все в шутку и процитировал своего любимого Сийеса, одного из директоров Директории, рассказав, как однажды Сийес на вопрос, что он делал при Робеспьере, ответил: «Я оставался жив».
Д. Д. сладко потянулся и, взглянув на часы, ахнул: времени оставалось в обрез! Крымское окно все сияло. «Дерево-призрак, жизнь-пустота… Черт со всеми этими ярлыками! Архитектор со своим капитаном пускай живут как им нравится, Лева — как ему нравится, а я буду жить — как м н е. Не судите да не судимы будете. И вся жизнь все-таки немножко игра!»
Д. Д. быстро облачился во все теннисное и, посмотревшись в зеркало, остался доволен собой. Только чуть посильнее пригладил волосы, и без того словно припечатанные к его аккуратной голове, пробор как по линейке. Улыбнувшись самому себе, он отправился к машине, ракетка уже лежала на заднем сиденье.
7
Кира Александровна после проводов Юлиана переночевала у сестры, а на следующее утро сестры снова пили чай все с тем же нескончаемым Юлиановым тортищем. И снова Пароход Воспоминаний, и они уже не за пожилым чаепитием, а крадутся тайком от строгих классух вдоль оврага к соблазнительным грядкам, где белеют капустные кочаны. Если бы Д. Д. попал по адресу: век № 20, год № 16, — он воочию убедился бы в существовании этих двух веселых девушек и в том, что они обладают всеми чувствами, свойственными всем в молодости.
У них было еще и такое развлечение: тайком завивать кудряшки на лбу раскаленными щипцами, чтобы ухитриться спрятать завитки под ленту и проскочить мимо очередной церберши. Иногда, правда, приходилось возвращаться и размачивать, но чаще это была их скромная viktorija.
Однажды монотонную жизнь, а была война и все праздники отменили, нарушило появление в институте новеньких, эвакуированных из Петербурга, Москвы, Павловского и других институтов. Казанских поразило, что они действительно всерьез примеряли уже свою судьбу к новому будущему. А в феврале всех потрясло грандиозное событие: император подписал отречение от престола. На институте это никак не отразилось, кроме одного радостного для девиц изменения: из церковных служб сразу исчезли ектеньи с бесконечным, нудным перечислением «за здравие» всей царствующей семьи, со всеми их званиями и «прочая, и прочая, и прочая…».
Что же касается чувства, которое Д. Д. не мог представить у матери, то оно зародилось уже тогда у юной Киры. Правда, кончилось все неожиданно. Предметом первой в жизни влюбленности Киры был раненный в прошлом году на войне летчик, гостивший у них с лета. И вот, когда они с сестрой приехали на пасхальные каникулы домой, за торжественным обедом выяснилось, что отречение царя подняло в романтическом возлюбленном Киры бурю негодования. Он оказался верноподданным офицером, яростным монархистом. Февральская революция, обрадовавшая всех Коркиных, представлялась ему кощунственной. Кира вдруг заявила с вызовом: