– Во-о-о-он, во-о-он отсюда! – захлебываясь слюной, кричала директриса, наседая на меня огромной грудью, на которой разместилась знаменитая на всю школу брошка – паук с прозрачным желтым брюхом. Когда «звезда шерифа» в виде этого уродства сияла у Марковны на груди – для школьников это был знак, что ведьма явно не в духе, и лучше с ней лишний раз не связываться.
– Сейчас сломаете орден об мой нос, и вас выгонят из паучиного общества. Останетесь без работы.
Я с интересом наблюдала, как она отчаянно борется с желанием дать мне по морде. Но за такие вещи сейчас можно в тюрьму залететь. Поэтому бедняга посинела, позеленела, но взяла себя в руки и опустилась наконец, тяжело дыша, на деревянную скамейку.
– Леночка, воды… скорее…
Мы с Паучихой возненавидели друг друга с первой минуты. И хотя директриса ненавидела всех детей без исключения, я была для нее особым, вопиющим случаем несовершеннолетней мерзости. Неблагодарная змея, пригретая на груди. Дело в том, что Лиля Марковна обожала бабло. Да так, наверное, как не любит его никто другой на свете – страстно и яростно. Баксы сияли у нее в глазах неоновым светом. Родители несли и несли ей взятки. Кто-то – чтобы запихнуть малышей в первый класс, другие – чтобы не выгнали за неуспеваемость, третьи – чтобы простили плохое поведение. Деньги, цветы, подарки отгружались в директорском кабинете тоннами. Я слышала, как один раз она говорила секретарше:
– Леночка, что делать? Несут и несут. Если бы все брала, уже дачу на Тенерифе бы построила. Но ведь, дорогая моя, сколько подлецов стало кругом, сколько сволочей! Время другое, не то что раньше. По лезвию хожу, чтобы их детей в хорошее заведение пристроить, а благодарности ни грамма. Ведь теперь как? Кругом новые технологии, чуть что не так, на камеру запишут и выложат в интернет. А там и прокуратора сразу примчится. Кстати, один папаша недавно предлагал участок в области, он там чиновник какой-то, распределяет землю. Не знаю, что ему ответить. А вдруг провокация? Страшно жить стало, просто страшно жить, Леночка! Налей-ка мне кофейку, душа моя.
Я в это время сидела около открытой двери в коридоре, а из распахнутого рядом окна раздавались крики родителей, штурмующих школу. Полным ходом шла запись в первый класс.
– Товарищи родители, стойте! Вызывайте охрану! Отойдите от двери, я сказал! Сумасшедшая дура, скотина жирная! – слышалось из окна. Обезумевшие мамаши будущих первоклассников всю ночь жгли костры, занимая очередь, а теперь вот убивали друг друга, чтобы ворваться первыми в «храм знаний». Их дети обязательно должны ходить в эту престижную школу.
– Вы за кем занимали? У меня все списки имеются. Вначале Поповы, потом Кулебякины, затем Смирновы. Что вы прете, женщина? Что значит, просто пройти? Нам всем тут просто пройти. Или вы думаете, что ваши дети лучше наших? Да я тут с трех ночи стою, а вы только что пришли. Выспались, покушали небось хорошо. Охрана, на помощь!
Сквозь приоткрытую дверь я видела, как Марковна доела белое пирожное, вытерла губы салфеткой и горестно вздохнула:
– Леночка, закрой, пожалуйста, окно. Сил моих больше нет. И позови сюда эту, убогую.
Убогая – это я.
Меня запихнули сюда нечаянно, через РОНО. Когда умер Лео, мы продали квартиру на Фонтанке и переехали из центра Петербурга в спальник Купчино, чтобы Мамзель могла отдать долги. Она до последнего пыталась спасти мужа, консультировалась у сотни врачей. И всем носила в конверте «благодарности».
– Пойми, Элоиза, у них копеечная зарплата. Если не дать денег, они не будут с ним возиться.
– А клятва Гиппократа?
– Сейчас другие времена. Каждый выживает как может. Ты знаешь, какая зарплата у врача? Это бедные, нищие люди.
Бедные нынешние гиппократы брали наши конверты, в процессе беседы мяли их в карманах белых халатов, на всякий случай проверяя на ощупь – вдруг маловато. Потом все как один твердили, что единственный выход для Лео – дорогая операция. А шансы выжить после нее – 50 на 50. И в результате, черные пятьдесят побили белые. Может, последний конверт был недостаточно пухлым, потому что Лео умер прямо на операционном столе. Я читала, что в Древнем Риме врачу отрезали руки, если у него на столе умирал пациент. Я бы хотела жить там. Чтобы все по-честному, а не так, как у нас. Не спас чужую жизнь – отдавай свою. Облажался с операцией на сердце – отдавай свое. Я бы лично вырезала сердце этому козлу доктору Смирнову, дайте только мачете. Но теперь другие времена, как говорит Мамзель.