— Простите, Назым, за откровенность, — у вас нет чувства юмора.
— Я это знал, — грустно сказал Виль, — мне просто было стыдно сознаться.
— Ничего в этом позорного нету, — успокоила фрекен, — юмор, как деньги: есть — есть, нет — нету. Стесняться нечего! У меня, например, есть, зато вы знаете турецкий.
— И греческий, — вставил Виль.
— Тем более. Поймите, Назым, юмор не только апеллирует к интеллекту, но и к эмоциональной сфере. Юморист, создавая свой текст, мысленно отождествляет свое чувство юмора с читательским. И идеальный читатель — тот, чье чувство юмора равно авторскому, что в вашем случае не происходит. Поэтому слушайте, старайтесь понять и не перебивайте — у нас большая учебная программа: «Приходит муж домой, а жена, — она заржала, — а жена, — она хваталась за живот, как Персидский на японском диване, — а жена…»
Ржала вся группа, но громче всех Виль.
— Вот вы смеетесь, — внезапно сказала фрекен Бок, — а я уверена, что вы ничего не поняли. Объясните, пожалуйста — в чем здесь юмор?
— Ну как же — приходит муж домой, а жена… По-моему, очень остроумно… Одновременно апелляция и к интеллекту и к эмоциональной сфере. Глубинная структура. Неуловимость на сознательном уровне…
С каждым занятием становилось все невыносимее — за анекдотами пошли прибаутки, за прибаутками — частушки:
— Четырехстрочная рифмованная песенка, — объясняла она, — с припевом, обычно «Ух-Ух» или «Ах-Ах»! Наглядный пример!
Она раскрывала свое хайло:
— Ух-Ух! — визжала она.
— Ах-Ах, — подхватывала группа.
— Ох-Ох, — стонал Виль.
— Ух-Ух, — поправляла фрекен.
У него повысилось давление, дрожали конечности.
— Ух-Ух, — подпевала группа, — Ах-Ах!
У Виля начался тик левого глаза, легкое заикание. Он замышлял убийство. Иногда он просыпался с легким сердцем — во сне он душил фрекен Бок вместе с ее чувством юмора.
Но все это было во сне…
Он перестал посещать занятия, ссылался на здоровье, на грубость хозяина турецкого ресторана, на климат. Но фрекен Бок объяснила, что это ответственный период, кульминационный, и что если он бросит посещать ее лекции — не будет допущен к диплому. И что скажет сэр Затрапер?! Тем более, Назым, я перехожу к самому ответственному этапу.
Он явился, принял успокоительное. Она ударила его в самое сердце.
Она приготовилась к убийству его любимца.
— Сегодня, — торжественно произнесла фрекен Бок, — мы начинаем новую тему — «Приемы комического у Зощенко».
— «Боже, — подумал Виль, — это похуже постановления партии от 1946 года. То Зощенко еще пережил…»
Виль смотрел на фрекен, и ему казалось, что она страшнее товарища Жданова.
— Итак, — произнесла она, — великий русский сатирик Зощенко. Назым, повторите.
Она уже приготовилась к саркастическому смеху — в фамилии было «Щ».
— Зосенко, — сказал Виль.
Раздался саркастический смех, он был долог, он переходил в сардонический.
— Это громадное имя, Папандреу, — сказала она, — попрошу к следующему разу произносить правильно его фамилию.
Виль вспомнил сладкий сон.
— Возле кузницы тропа…, — сладострастно произнес он.
— Что? — не поняла фрекен.
— Девки выебли попа, — объяснил Виль.
— Ничего не понимаю, — она разводила руками, — говорите четче. И по-русски.
— Не ходи, мохната блядь, — очень четко произнес он, — не то выебу опять!
— Ух-Ух! — подхватила группа.
— Ах-Ах! — закончила фрекен, — ей ничего не оставалось. — Хороший пример, Папандреу, но не из Зощенко. И с частушками мы уже закончили. Итак — Михаил Михайлович Зощенко. Громада, как его называл Горький, Зощенко всю жизнь занимался антономической подменой, комическим окказионализмом и семантической редупликацией.
У Виля задергалось ухо — каждый раз он узнавал от фрекен что-нибудь новое.
— Всю свою нелегкую жизнь этот Титан, как его называл Пастернак, самоотверженно посвятил малопропической подмене, подмене по ассоциативной смежности и кантоминации устойчивых сочетаний…