Хотя иногда он был вынужден писать о себе, например, характеристики. Чтобы поехать в Польшу или в Болгарию.
У ответственных лиц в России всегда наблюдается острая нехватка времени, и поэтому все пишут характеристики на себя…
«Виль Медведь, писатель, морально устойчив, политически выдержан. Рекомендуется для поездки в Польскую Народную Республику.» Но причем Польская Народная Республика и диплом? Даже Болгария не имела к нему никакого отношения…
Однажды Виль написал на себя анонимку. Дело было ужасное — партия вдруг заметила, что в ее стройных рядах нет сатириков. Подонков — сколько угодно, а сатириков — ни одного. Поговаривали, что этому вопросу было даже посвящено заседание Политбюро, где после вопроса «О дальнейшем повышении производства мяса» сразу шло «О принятии одного сатирика в партию».
Выбор остановили на Ленинградской партийном организации, а она — на Виле.
Виль долго скрывался. Он укатил в Палангу, спускался на батискафе на дно Черного моря, жил в тайге — но его обнаружили.
— Я не достоин, — отбивался он, — я не достоин!
— Партия лучше знает, — отвечали ему, — учите биографию Ленина.
Виль был убит наповал. Он еле доплелся до Мавританской гостиной.
— Оленя ранило стрелой, — печально произнес Глечик, увидев его, — что случилось?
Виль трагически молчал.
— Ты не болен, тебя не сбила машина, тебя не сажают, — констатировал Харт. — Произошло нечто более ужасное…
— Да, — подтвердил Виль, — намного…
Харт догадался сразу:
— Ты хотя бы сказал им, что ты не достоин? — спросил Харт. — Впрочем, о чем я спрашиваю. Партия лучше знает… Садись и пиши: — Этот подонок не достоин…
— Я им это уже говорил.
— Идиот, кто тебе поверит? Верят анонимкам… Если бы я не писал сам на себя анонимки — вы бы меня здесь видели… Я был бы членом с 1918-го пода, я бы кричал «Ура!» и ставил к стенке. На правом боку у меня бы болтался маузер, на левом — шашка… Пиши!
Харт начал диктовать. Он напоминал Персидского, а Виль — Фарбрендера — впервые в жизни он писал под чью-то диктовку.
— Этот отброс общества, — медленно диктовал Харт, — является внутренним эмигрантом и скрытым сионистом…
— Харт, — спросил Глечик, — вы думаете, что ему в тюрьме будет лучше, чем в партии? Возможно, вы правы, но лучше избавить его от того и от другого.
— Это ж надо! — возмутился Харт. — Меня учат писать анонимки на самого себя!
— Почему бы нет? Я тоже кое-что писал на себя… Уберите сиониста.
— И «внутреннего эмигранта», — добавил Качинский.
— Гоеше копф! — вскричал Харт. — А из-за чего его тогда не примут? Из-за подонка?
— Добавьте: «сволочь», «развратник», «ничтожество» наконец! — предложил Глечик.
— Послушайте, господа офицеры, — произнес Харт, — мы что пишем — коллективную рекомендацию, общественное ходатайство?
— Старик прав, — Персидский постучал по столу «Мальборо», — рекомендую добавить «шпионаж».
— Какой? — обалдел Харт.
— Я знаю… Какое это имеет значение — японский, иранский. Можно его сделать сразу двойным агентом… Или вам известны случаи, когда за шпионаж принимают в партию?
— Почему вы хотите расстрелять собрата? — спросил Харт. — И вообще, вы живете устаревшими понятиями. Сегодня шпионаж не в моде.
— А что сегодня в моде? — спросил Фарбрендер.
— Гомосексуализм, — с отвращением вставил Пузынин.
— Замечательно, — воскликнул Харт, — гомосексуализм значительно лучше скрытого сионизма, не говоря уже о шпионаже — за него не сажают, не расстреливают, не принимают в партию… Виль, вы не против того, чтобы стать гомосексуалистом?
— Что вы его спрашиваете, — воскликнул Глечик, — ради партии он станет импотентом.
Скоро Виля вызвали в верхи.
— Товарищ Медведь, — сказал ему секретарь, — тут на вас поступила анонимка.
Виль сделал печальное лицо.
— Так не берете? — спросил он.
— Наоборот! Мы боремся с анонимщиками — и достойным отпором им будет принятие вас в наши славные ряды! И потом — с чего это они вдруг решили, что мы не принимаем пидеров?
Секретарь обнял Виля — и было непонятно — являлось ли это партийным объятием или…
— Вы свободны сегодня вечером? А то мы могли бы провести закрытое заседание…
Виль отшатнулся.
— Зря вы так…, — мягко сказал секретарь и добавил, — вот если бы они написали, скажем…
— Что, что? — поинтересовался Виль, — что они должны были написать, эти сволочи?