Фрекен Бок всхлипывала и на трех языках периодически спрашивала:
— Зачем он это сделал, варум?
— Мать моя, — отвечал ей Доброво, — загадочная русская душа, мать моя!
— Майн гот, — повторял семантик, — в Лихтенштейне еще не знают, майн гот.
Встал Затрапер. Он был очень высок, стар, — говорили, что он защищался еще в прошлом веке.
Затрапер долго сморкался, долго откашливался, долго складывал платок.
— Леди и джентельмены, — произнес он, — попрошу почтить память минутой молчания!
Все присутствующие встали, недоуменно переглядываясь.
— Чью память почитаем? — шепотом спросил Виль.
— Понятия не имею, — ответила молоденькая студентка.
— Который час? — спросил Затрапер.
— Сэр, — вся в слезах произнесла фрекен, — минута молчания.
— Ах, да, — вспомнил сэр, — попрошу сесть.
Он долго шуршал бумагами.
— Слово предоставляется доктору филологии, профессору Доброво, Киншаса.
Доброво встал — огромный, с большими кулаками, с большой, светящейся как шар, головой. От волнения он не мог начать речи.
— Други, — наконец произнес он, — братья и сестры! Горе непереносимо! Потеря невосполнима. Умерший был гигант…
Его душили слезы.
— Виктор Федорович, — перебил его Затрапер, — из зала поступила записка. Спрашивают: «Кто умер?», «Кто ушел?»
— От нас ушел, — тем же голосом продолжал Доброво, — великий русский…, — он повернулся к портрету, перекрестился, пустил слезу: — Прости, друг!
Сэр дергал его за полу пиджака.
— Скажите, кто ушел, Виктор Федорович, люди ждут!
— Великий русский писатель, общественный деятель, борец за мир Виль Медведь!
Виля прошиб холодный пот.
— Кто? — выкрикнул он.
— Прошу почтить память вставанием, — вновь повторил Затрапер, — который час?
— Тс, — попросила фрекен, — минута!
Все опять встали. У Виля отнялись ноги. Он сидел.
— Папандреу, — рявкнула Бок, — вы что, не слышите? Встаньте!
Виль поднялся. Его качало. Сквозь туман он слышал речь Доброво: «Долгая дружба, связывающая нас…», «Я был его последним прибежищем…», «Наша боль за Россию…», «Единственный, кто меня понимал», «Мой локоть, в тяжелую минуту…»
Виль мог поклясться — он никогда не видел этого человека. Доброво трагически сорвал с руки дорогие часы:
— И вот последний дар, — он патетически прочел надпись на крышке: «Родному Виктору от преданного Виля. Люблю! Ленинград. 1977 год». Чистое золото, два алмаза.
— Разрешите взглянуть, — попросил Виль.
— С какой стати? — удивился Доброво. — Я их никому не даю. Я сам их ношу только по торжественным случаям.
— Экскюз ми, который час? — спросил Затрапер. — Еще не обед?
— Сэр, — сказала фрекен, — мы еще не повесили ленту.
Она встала, направилась к портрету и начала прикреплять к правому нижнему углу фото траурную ленту.
Медведь вскочил.
— Секундочку, фрекен Бок, — а вы уверены, что он умер?
— К сожалению, — ответила фрекен, — по сообщениям, полученным по тайным каналам.
— Кто умер? — заволновался Арчибальд.
— Великий сатирик Медведь!
— Разрешите узнать — от чего? — поинтересовался Виль.
Возмущению фрекен не было предела.
— Как вам не стыдно, Папандреу?! Три года в Университете! Неужели вы не знаете, от чего умирают великие русские писатели?!
— Неужели на дуэли?
— Он умер от белой горячки, — возвышенно произнес Доброво и воздел руки к небу: — Россия, что ты делаешь с сынами твоими?!
— Но он не пил, — возразил Виль, — какая белая горячка?
— Позор, — вскричала Бок, — три года в Университете — и не знать, что делают великие русские писатели. Мне стыдно, Папандреу!
— Пробел, — извинился Виль, — я много болел… работа в турецком ресторане.
— Это не извиняет, — сказал Доброво.
— Постеснялись бы хоть памяти ушедшего, — продолжала фрекен, — судьба вам подарила такой шанс — защищаться в день смерти писателя, это честь для любого.
— Кто ж мог знать, — сказал Виль, — разрешите посвятить мою работу памяти ушедшего.