— Приветствую тебя, император! — с улыбкой пропела Она и склонилась в изящном церемонном поклоне. Волосы цвета мрака, живущие собственной жизнью, обволокли Ее тело, одев в великолепие бархата, непроницаемой тьмы, и рядом с ними одежды самого монарха показались невыразительными серыми тряпками.
— Что тебе нужно? — с трудом выдавил император.
— Мне? — смех рассыпался серебряными колокольчиками. — Фу-у-у! Ты правишь половиной этого мира, а так и не научился учтивости с дамами!
Я видел, как рука человека в черном попыталась потянуться к висящему на бедре мечу. Безрезультатно, но мне в голову ударила кровь. Да как он смеет! Мне хотелось броситься к Ней на выручку, но в этом сне я был лишь одной из застывших фигур статистов.
— Что тебе нужно, Этернидад?! — с силой повторил император.
— Ты забываешься! — усмехнулась Она. — Пока в сталь твоих доспехов вплетена прядь моих волос, слуга здесь ты, — по лицу мужчины пробежала судорога. — Плохой слуга! — его ноздри раздулись. — Даже не видишь врагов в собственной норе, — на этот раз монарх вздрогнул. — А еще смеешь разговаривать в таком тоне со мной!
— К-каких врагов?! — с трудом выдавил он.
— Делимор плетет заговор против короны, а ты этого даже не замечаешь, — Она презрительно повела плечами.
Я почувствовал, как гнев поднялся во мне. Она дала ему все, а он — ничтожество. Он даже не может использовать ее дары, в то время как я готов целовать следы ее ног лишь за одну улыбку. И, словно услышав мои мысли, Она обернулась, выхватила меня взглядом из толпы и послала воздушный поцелуй.
Как ни странно, очнулся я не от пинка, вопля или полыхания чего-то яркого и неприятного. Просто пришел в себя. В комнате царила тишина, но остро ощущалось напряженное присутствие кого-то еще. Кот? Нет, не похоже… Можно было просто открыть глаза и посмотреть, но мне вдруг стало жутковато. От мысли, что любезная тетушка все-таки меня сцапала, и теперь придется заново проходить весь курс хороших манер, изрядно подзабытый за годы жизни в башне, мне захотелось снова отключиться. Тем более что сон о прекрасной незнакомке с черно-лиловыми глазами оставил привкус незавершенности, и я снова не мог вспомнить ее имени. Но, видимо, у апгрейдов есть свой лимит беспамятства. Каждый шорох, каждое дуновение ветерка вокруг воспринимались с особой остротой. К тому же вдруг взыграло любопытство и страшно захотелось выяснить, что же за значки появились у меня на поясе после двух последних прорывов.
Очень осторожно я приоткрыл глаза и попытался осмотреться, не привлекая к себе внимания. И сразу уперся взглядом в мерно покачивающийся носок незабвенного розового кеда. С души сразу отлегло, но на смену страху пришло удивление: с какого перепугу Аль сидит здесь и охраняет мой сон?!
Я повернул голову. И встретился взглядом с учителем. Наверное, нужно было что-то сказать, но я потерял дар речи. Я не смог точно определить, что увидел в его глазах. Восторг, гордость? Да, несомненно, хотя в жизни не подумал бы, что он когда-нибудь будет так на меня смотреть. Но не только это. К восхищению, столь несвойственному скупому на похвалы Алю, примешивались любопытство и… страх. Ну, по крайней мере, нескрываемое опасение.
С минуту мы играли в гляделки, а потом я сдался. Отвел глаза и спросил:
— Они ушли?
Звездочет презрительно фыркнул, покачал головой, подумал о чем-то несколько долгих вздохов, а потом вдруг рассмеялся дребезжащим старческим смехом.
— Э-э-э… учитель, — не выдержал я, — я… а чем я… вас развеселил? — в том, что развеселила его не госпожа Лазалия, я не сомневался.
Аль перестал смеяться, строго посмотрел на меня и рявкнул:
— Ты чего это, вьюнош, развалившись, на полу возлегаешь, когда со старшими разговариваешь?!
Меня подкинуло и привело в вертикальное положение. Уж не знаю, старик постарался или со страху. Но, вытянувшись в струнку, я принялся есть его преданными глазами, в надежде избежать затяжной нотации. Снова повисла долгая пауза.
— Ладно, садись, чего уж там, — как-то слишком миролюбиво махнул рукой звездочет и магическим пассом пододвинул мне втрое кресло. — Не сержусь, поди, — вздохнул он, — только диву даюсь тебе, маркиз в" Асилий, — я промолчал. Выяснять что-то, а уж тем более, спорить с ним — себе дороже. Захочет — сам все объяснит, а не захочет — клещами не вытянешь. Одна надежда, что настроение у него все же благодушное. — Самочувствие-то твое как, ученичок?