В своих статьях о крестьянских бунтах он сказал всю правду. Он сказал ее всем, невзирая на лица. Он разоблачил не только правительство, но и обе «исторические» партии, чудовищный механизм их власти, который и привел к катастрофе. Деятели этих партий, разумеется, постарались не заметить критику. Но читающая публика услышала слово писателя. И когда к его статьям прибавились басни, в которых он изобличил с особенной язвительностью правящую олигархию, имя Караджале стало очень популярным.
На художника, который не остался сидеть на олимпийских высотах, а в тревоге и волнении спустился на грешную землю и, поставив диагноз болезни, приведшей к стольким страданиям, даже попытался указать путь к исцелению, обратили, конечно, внимание прежде всего те, кто посвятил свою жизнь изменению общественного строя. Один из известных революционеров того времени, доктор Раковский, деятельный участник рабочего движения балканских стран, прочитав статью Караджале, послал автору весьма лестное письмо. Раковский указывал на некоторые неточности, допущенные Караджале, усомнился в предлагаемых писателем рецептах, но вместе с тем подчеркнул полезный характер его статей. Караджалевская картина румынской политической жизни, по мнению Раковского, «весьма, весьма хороша и блестяще написана».
Караджале был польщен таким отзывом. Между ним и Раковским завязалась переписка. В ней принял участие и сын писателя — Лука, симпатизировавший социалистам. По мнению Луки, отец принял возражения Раковского и признал, что тот больше понимает в политике, чем он сам. В одном из своих писем Раковский приглашал Караджале на международный социалистический конгресс в Штутгарте:
«Представьте себе, скольких людей, прибывших из разных стран и говорящих на разных языках, вы там встретите. Для художника и особенно для такого, кто поставил себе цель высмеять все наши слабости, — там, в Штутгарте, обширное поле для наблюдений».
Караджале, в свою очередь, пригласил Раковского встретиться с ним в Праге. Эта встреча не состоялась. Но Караджале внимательно следил за деятельностью революционера, которого румынское правительство много раз арестовывало и высылало из страны. Караджале восхищался энергией и личным мужеством Раковского. Он озабоченно справлялся в письмах о его здоровье и делах, на что Раковский скромно отвечал, что существует большая разница между литературой, призванной жить долго, и ролью политического деятеля, состоящей в том, чтобы «дать импульс и исчезнуть вместе с эффектом, как те бабочки, что живут всего лишь один день и умирают после того, как отложили свои яички».
Переписка с Раковским, как и многие другие письма и отклики на брошюру «1907 год», показали Караджале, что труд его не пропал даром. И он укрепляется в мнении, что события 1907 года не могут пройти бесследно. Самый темный для Румынии час, возможно, явится началом ее возрождения. Безнадежный скептик, каким многие считали Караджале, был, в сущности, легко увлекающимся фантазером, который верил в будущее.
Изменился ли Караджале после 1907 года? Грустно тому, кто, прожив всю жизнь, изучая общество, ясно видит все его пороки и недостатки и вынужден смириться с тем, что его самого не допускают к участию в общественных делах. И еще более грустно обладать темпераментом Караджале, знать, что ты прав в своих прогнозах, и ограничиваться ролью стороннего наблюдателя, которому дозволяется лишь от случая к случаю поделиться с читателями своими мнениями, опубликованными даже не в румынской печати.
«Выход на общественную арену был закрыт для меня нашими боярами и мироедами лишь на основании предположения, что я не очень-то верный сторонник нашей святой конституции», — с горечью констатировал Караджале в 1907 году. Но может быть, теперь, после трагической весны, что-нибудь изменится? Может быть, монополисты власти переменят свое отношение к писателю, оказавшемуся пророком даже в своем отечестве?
После тяжелого кризиса, вызванного крестьянскими волнениями, в румынской политической жизни произошли некоторые перемены. Видный деятель консерваторов Таке Ионеску основал новую консервативно-демократическую партию, с более прогрессивной программой, учитывающей веяния времени. Караджале питал к консерваторам недоброжелательные чувства. Однако новая партия не была похожа на старый «феодальный клан», как называл ее Караджале. К тому же во главе новой организации стоял Таке Ионеску. В 1901 году он был единственным политическим деятелем, принявшим участие в праздновании двадцатипятилетия литературной деятельности Караджале. Таке Ионеску был умным политиком. Он не отрицал за Караджале права участия в общественных делах, то есть права агитировать за его «такистскую» политику. А Караджале признавал ум и ораторский талант Таке Ионеску.