Когда работа была окончательно завершена, он являлся, чтобы сообщить нам великую весть. Он звал маму и спрашивал, хочет ли она послушать то, что он написал. Мы быстро собирались все вместе. Отец держал в руках карандаш и пачку листов, исписанных его красивым почерком, издали напоминавшим кружева. Мы собирались в столовой, где он уже давно не был и которая как будто оживала от одного его голоса. В комнате царил полумрак, только лампа на столе бросала яркий круг света. Минута молчания, пока отец усаживался, перелистывал свою рукопись, откашливался и принимался за чтение. У него была ясная дикция и выразительная мимика, покорявшая нас с первых же слов. Мы слушали, застыв в неподвижных позах. Время от времени он бросал на нас короткие взгляды: «Нравится?», или: «Вы поняли?» Он любил повторять: «Если вы не поняли, то это не ваша вина, а моя, значит я неточно выразился».
Мы чувствовали себя признательными за оказанную честь. Таким образом, мы были первыми, кто выслушал в его исполнении рассказы: «Чертова лошадь», «Пастрама труфанда», «Кир Януля». На другой день он обычно вручал нам рукопись, чтобы мы отправили ее заказным письмом в Румынию — поручение, которым мы очень гордились. После этого отец несколько дней отдыхал, оставаясь иногда в постели до пяти часов вечера. Затем он возвращался к нормальной спокойной жизни».
ОБРАТНО К ВОСТОКУ
Как приятно после шумных и, в сущности, бесполезных выступлений на политических митингах, после бесконечной болтовни о преимуществах «такистской» программы и ее шансах улучшить общественную жизнь снова увидеть Караджале за рабочим столом. И знать, что обычные отвлечения — газеты, письма, гости с родины — уже не могут отвлечь его надолго от художественного творчества. И что он уже не только намечает планы будущих художественных произведений, но и трудится день за днем, сутки напролет над их осуществлением и не встает из-за стола, пока не завершит намеченную работу.
Но что он пишет? Какие сюжеты заставили его вновь ощутить наслаждение творчеством? Как ни странно, это не комедия «Титирка, Сотиреску и К°», которая так и осталась незавершенной, и это не традиционная караджалевская проза в стиле «Моментов». Караджале вернулся к своим новеллам, к тому жанру, который критики назвали фантастическим, хотя точнее было бы назвать их сказками или рассказами по фольклорным мотивам. Именно эту серию, начатую еще в Бухаресте в 1898 году новеллой «В харчевне Мэнжоалы», Караджале продолжил в Берлине рассказами: «Пастрама труфанда», «Чертова лошадь», «Кир Януля».
Поселившись в Берлине, Караджале не только своими статьями, но и художественными произведениями как бы снова и снова возвращается в Румынию. Чем дольше он живет в Западной Европе, тем охотнее и чаще он окунается в атмосферу Балкан. Берлинский период жизни Караджале стал наиболее «восточным» периодом его творчества.
Екатерина Караджале запомнила чтение таких новелл, как «Чертова лошадь», «Пастрама труфанда» и «Кир Януля». К ним следует еще добавить «Флоря воевод», «Военная добыча». Почти все эти рассказы основаны на фольклорных мотивах Востока.
Караджале был большим поклонником рассказов писателя Антона Пан, создавшего румынские варианты историй о Насреддине Ходже. Он очень любил и рассказы из «Тысяча и одной ночи». И был великолепным знатоком старого Бухареста, с его специфической полувосточной атмосферой, сохранившейся с времен владычества турок и фанариотов. Напомним, что дед писателя, попавший в Бухарест в свите фанариота Караджа, был тем живым семейным воспоминанием, которое, по свидетельству самого Караджале, никогда не переставало питать его воображение.
В своих последних новеллах, особенно в «Кир Януле», Караджале удалось восстановить атмосферу начала прошлого века. В этих последних шедеврах — весь жизненный опыт Караджале, его истинное познание мира. В них и его возросшее стилистическое мастерство, глубокое знание и великолепное чувство языка. И если один из самых известных исследователей комического, Бергсон, уверял, что «самый большой враг смеха — это эмоции», то Караджале в своих последних новеллах доказал возможность сочетания комического с трепетным напряжением чувств, с необузданной, преувеличивающей страстностью, как и возможность стирания разлада между фантастикой и самой обыденной реальностью.