Так продолжалось в течение всего путешествия. И, наблюдая чередование заразительного веселья Караджале с неожиданными минутами глубокой задумчивости и печали, Делавранча вдруг обратился к своему спутнику с такими словами:
«Что бы ты сказал, если бы я представил тебя как меланхолика, который рисует нелепость и никчемность нашего общества со всей силой наблюдательности разочарованного человека, часто веселящегося, но прячущего от наших глаз печальную натуру неудовлетворенной личности, чьи цели не были достигнуты, чьи устремления не были удовлетворены, чья ностальгия скрывается за ширмой шутки?»
Кем был Караджале в пору написания своих комедий? Неудовлетворенным, разочарованным жизнью меланхоликом, для которого юмор был лишь маской, скрывающей душевную печаль? Бездумным жуиром, стремящимся вкусить все радости жизни? Или обе эти трактовки грешат односторонностью и преувеличением?
Вот наш вывод, сделанный с учетом многочисленных и весьма противоречивых свидетельских показаний.
Тридцатилетний Караджале незаурядная личность, интригующая своих современников даже в том случае, когда они находят в нем одни недостатки. Он неутомимо деятелен и весь в движении. Меланхоликом его никак не назовешь, даже в минуты задумчивости и печали. Это легковоспламеняющийся, быстро переходящий от одного настроения к другому, но, несомненно, очень жизнерадостный человек. Он жизнерадостен от природы. Его воодушевление безгранично, он стремится воплотить в художественные творения свой опыт и понимание жизни, он желает участвовать в ней и другим путем — занять подобающее ему место в обществе.
Но все его устремления наталкиваются на ничтожное время.
Тут надо сказать, что Караджале не принадлежит к писателям, не понятым своим временем. Конечно, оценить его значение в истории румынской литературы могли лишь немногие. Но зрители, особенно те, которых это лично касалось, слишком хорошо понимали, кого он высмеивает. Каждая из его комедий затрагивала и устои и так называемых столпов общества. Каждая постановка вызывала чувства, не имеющие никакого отношения к литературе. Поэтому ни одна из них не выдержала больше нескольких представлений. Ни одна не соответствовала полностью желаниям и режиссерской концепции автора. Четыре нашумевшие пьесы принесли ему только один ощутимый результат — он стал излюбленной мишенью для бухарестской печати.
После каждой новой комедии Караджале приходится испытывать новое разочарование. Он видит, что ему не простят направления его творчества. Литературный труд не обеспечит ему хлеба насущного. Он осужден на непрочное существование, удрученное расчетами, бережливостью, долгами. И он все больше укрепляется в своем скептицизме и недовольстве.
В аналогичных условиях другие художники замыкались в одиночестве, искали утешения в тишине кабинета, в напряженном творческом труде. Характер и природный темперамент Караджале толкают его на другой путь. Он давно уже снискал себе репутацию комедианта, очень многие не принимают его всерьез, смотря на него как на человека, любящего паясничать перед публикой. Почему бы ему не подтвердить это мнение, не стать открыто и демонстративно комедиантом своего времени? Ведь такое положение имеет и свои преимущества: при любом деспотизме шуту и комедианту дозволяется значительно больше, чем всем остальным смертным.
Профессия комедианта — особая профессия. В ее основе заложена трагедия, она таит в себе печаль и страдания. Не так-то легко стать комедиантом, бросить вызов обществу не только своими шутками, но и самой жизнью. Характер Караджале содержит в себе противоречивые черты. Человек, которого окружающие считают типичным завсегдатаем кафе и пивных, в глубине души мечтает о тихой, семейной жизни. Скептицизм не исключает в нем способности воодушевляться, ирония и трезвое понимание всей никчемности и мелочности окружающей его общественной жизни не убили в нем тщеславия и жажду официального признания. Но рано, очень рано приучился он скрывать свой внутренний облик. В двух измерениях живет душа Караджале. Поэтому двоится его портрет и так трудно установить его истинные черты.