Словом, у великого скептика, у трезвого, холодного, объективного исследователя общественной жизни, который с такой иронией высмеивал всяческие иллюзии, возникла очередная иллюзия.
В конце концов Караджале формально добился своей цели. Новый министр, конечно, и не помышлял о том, чтобы назначить его директором Национального театра.
Майореску оправдывал свое нежелание неверием в административные таланты Караджале. Он сдабривал свой отказ комплиментами художнику, который-де не должен заниматься канцелярской работой и вряд ли сможет поладить с буйным и нервозным актерским миром. Майореску не мог так просто нарушить многолетнюю традицию: должность директора Национального театра всегда была привилегией людей, принадлежавших к наиболее старым и почетным боярским семьям Румынии.
Друзья Караджале все же сломили сопротивление Титу Майореску. Существуют различные версии, называются разные имена людей, способствовавших назначению Караджале. Как бы там ни было, это назначение состоялось в конце июня 1888 года. И. Сукяну в своих мемуарах уверяет, что Караджале был назначен на высокую должность «вопреки воле боярина» (Титу Майореску). «Это стало вполне ясным позднее», — пишет И. Сукяну.
Позднее стало ясным, что в обществе, в котором жил Караджале, «подходящий человек на подходящем месте» отнюдь еще не является гарантией успеха дела. Может быть, даже наоборот. Назначение человека «без роду и племени» на высокую административную должность сразу же вызвало недовольство. Сколько оказалось вокруг ненавистников, сколько злобствующих, сколько бессовестных лжецов и фальсификаторов!
Новый директор был, однако, полон задора. Почувствовав атмосферу всеобщего недоброжелательства, он немедленно сочиняет полемическое письмо в газеты. Оно не было опубликовано. Но в минуты душевного гнева Караджале не знает отступления — он печатает и сам распространяет свое письмо, как листовку.
Странный и необычный документ! Новый директор не без иронии упоминает своих «почтенных» предшественников: «Многие задают вопрос: каковйг заслуги этого молодого человека незнатного происхождения, предназначающие его на место, занимаемое прежде такими почтенными и знатными людьми, как Ион Гика, Гр. К. Кантакузино и К. И. Станческу?» И Караджале перечисляет свои заслуги — свои пьесы, свое знание театра и музыки и свое несомненное качество… единственного румынского драматурга, которого однажды освистали на премьере. «И какие это были свистки!..
Я слышу их до сих пор… С того времени я обхожу улицы, по которым идут трамваи».
Кратко обрисовав затем тяжелое положение театра, новый директор заявляет: «Пусть меня критикуют после того, как я приступлю к работе, пусть критикует, кто хочет; но пусть оставят меня в покое, пока я не приступил к делу».
В этом уникальном манифесте, выпущенном 22 августа 1888 года, содержится и программа нового директора. Он собирается навести порядок всюду, где раньше царили анархия и произвол. Намечая свои мероприятия по оздоровлению театра, он, между прочим, обещает, что будет приходить на работу первым и уходить последним.
Надо отдать ему справедливость — он выполнил свои обещания. Человек, которого считали беззаботным краснобаем, оказался строгим и умелым администратором. Он вникал во все мелочи и изменил атмосферу в театре. Проведенные им реформы уже сами по себе характеризуют тогдашнее положение дел. Он устанавливает точное время начала спектаклей и вешает в вестибюле часы — после поднятия занавеса доступ в зал прекращается. Он вводит правило тушить свет в зале, раньше этого не делалось, и публика имела возможность и во время представления разглядывать ложи и развлекаться беседами, как в антракте. Затем новый директор осуществляет еще одно неслыханное мероприятие: отмену пропусков и бесплатных контрамарок для прессы.