Этот стиль нам знаком. На него пролил свет сам Караджале. Своей сатирой он хотел нанести смертельный удар по такой журналистике, но сам оказался ее жертвой. Тот, кто изобразил с такой убедительностью характер фальсификаторов и шантажистов типа Кацавенку и Данданаке, сам пал жертвой грубой фальсификации. Все подлости, все глупости, вся ограниченность мира, который описал Караджале, проявились во время его собственного «дела».
Как отнесся Караджале к исходу второго суда? Сохранилось интервью, данное им корреспонденту газеты «Эпоха» вскоре после оправдания Кайона. Ответы Караджале неожиданны: «Оправдательный приговор — правильный». Потому что истец обратился в суд не из желания отомстить клеветнику, а лишь для того, чтобы доказать вздорность выдвинутых им обвинений. Эта цель достигнута. Что касается самого Кайона, то он, по мнению Караджале, в сущности, тоже является жертвой общества. Исправить его может воспитание, но не тюрьма. Кайон, в сущности, умалишенный, но другие более высокопоставленные и вполне трезвые клеветники используют точно такие же средства.
«Разве вы не видите, что творится вокруг? — говорил Караджале. — Все клевещут друг на друга, от мала до велика».
КЛЕВЕТНИК ОПРАВДАН. ЧТО ДЕЛАТЬ ОКЛЕВЕТАННОМУ»
Но для Караджале эта история не прошла даром.
Ибо Караджале не был похож на какого-нибудь Митика, Маке или Лаке из его рассказов и комедий, человека, которого общество успешно превратило в механическую куклу, лишенную настоящих страстей и подлинной человечности. Герои Караджале спокойно переносила самые абсурдные положения. Они научились не придавать значения словам, и любые эпитеты, хвалебные или осуждающие, были для них одинаково лишены реального смысла. Свои «ожесточенные битвы» они заканчивали поцелуями на площади, финалом «ужасных трагедий» были помолвки и пьянки в ближайшей пивной. Даже Кайон, этот исступленный честолюбец, горящий в накале мелких страстей и совершающий подлоги с непосредственностью порочного ребенка, тоже был, в сущности, образом из творений Караджале.
Но в личности самого Караджале не было ничего караджалевского. Жизнь, конечно, подготовила его к «делу Кайона», слишком подготовила, она уже не раз его унижала и разочаровывала. Он сносил оскорбления в течение многих лет. Он иронически отнесся к освистанию своей первой пьесы. Он не увидел трагедии и в том, что академия упорно не хотела признавать его заслуг. Он примирился с глупой и лицемерной критикой, утверждавшей сначала, что его пьесы искажают действительность, и перешедшей потом к прямо противоположному тезису — комедии эти взяты из жизни, но они уже устарели, то, что в них описано, принадлежит прошлому. Но разве можно все это сравнить с обвинением в воровстве? На пятидесятом году жизни, став самым известным писателем в своей стране, Караджале пришлось доказывать в суде, что он не литературный вор. Никогда он не был столь унижен.
Михаил Эминеску после всех своих разочарований пришел к мысли, что следует учиться беспристрастно взирать на людские пороки и несовершенства общества.
Этот вывод поэта вытекал и из опыта жизни, а также из интимных свойств характера Эминеску — в своих бесстрастных и неподкупных суждениях находил он тайную отраду.
Караджале был другим. Олимпийское спокойствие и бесстрастие противоречили его натуре. Караджале не героичен, он сентиментален. Несмотря на сатирическое направление ума, он не был и никогда не хотел быть чужим в обществе. Всю жизнь пытался он приспособиться к своему времени, не жертвуя, впрочем, своей идейной свободой. С ранней юности его преследовала мысль, что жизненная сила и талант должны все же найти себе применение даже в несовершенном мире. Не счесть его попыток найти себе место в общественной жизни. Тут, между прочим, уместно вспомнить, что автор «Потерянного письма» — этой уничтожающей сатиры на парламентские нравы — одно время сам добивался парламентского кресла.
«Депутатское место, — свидетельствует Шербан Чиокулеску, — казалось Караджале мелким вознаграждением, но бояре думали иначе; они думали, что юморист может только запутать парламентские дебаты своими репликами. Его покровители во время своего правления с 1899 по 1901 год предоставили ему только мелкую, недостойную синекуру — место регистратора I класса в центральной администрации государственных монополий».