Он ни на секунду не усомнился в своем призвании.
И у него не было никаких оснований сомневаться в жизненности своих произведений. Он видел, что с каждым годом они становились все более популярными. Когда он недавно сопровождал театральную труппу Леонеску-Вампиру и перед каждым представлением «Потерянного письма» читал свои рассказы на открытой сцене, его всюду встречали бурными аплодисментами. Он знал, что его пьесы переводятся за границей. Ему стало известно и то, что случилось в Париже осенью 1903 года: французский литератор Андре де Леру слегка переделал драму «Напасть» и, выдавая ее за свое собственное сочинение под названием «Идиот», добился постановки этой пьесы на парижской. сцене. Друзья Караджале советовали ему привлечь к ответственности плагиатора, но Ион Лука отнесся к делу по-своему. Профессор Сукяну вспоминает, что Караджале собирался послать французу письмо с выражением признательности за то, что благодаря его стараниям пьеса, не имевшая успеха в Бухаресте, завоевала себе признание в Париже.
Мы не знаем, было ли такое письмо написано. Во всяком случае, уже само намерение говорит о том, что юмор не изменил Караджале и в эту невеселую пору его жизни. Этот юмор вездесущ. Он смягчает самые печальные положения, он уравновешивающий элемент караджалевской жизни.
Но вернемся к поискам тихого лимана.
Летом 1903 года мы находим Караджале в Клуже. У него старые связи с румынской интеллигенцией за Карпатами. Всем известен его интерес к национальной проблеме, определявшей культурную жизнь трансильванских румын. У Караджале много друзей во всех трансильванских центрах — Сибиу, Брашов, Сигшноара. Когда он впервые подумал о поисках нового пристанища, он пытался найти для себя место в Сибиу.
Теперь старый проект снова кажется ему осуществимым, но уже в другой форме. Группа клужских литераторов собирается основать новый литературно-общественный журнал с собственной типографией. Караджале кажется, что такое предприятие даст ему возможность поселиться в Клуже. Письмо к Илие Даяну, цитированное выше, имеет в виду как раз этот проект, которому, однако, не суждено было осуществиться.
ПЕРЕД ДАЛЬНЕЙ ДОРОГОЙ
Караджале хорошо знает свою новую цель: найти город, страну, где он снова сможет обрести душевный покой и заняться литературой. Проект поселиться в Клуже потерпел крушение. Следовательно, надо придумать что-нибудь другое.
Сегодня нам кажется странным, что это стремлений Караджале, закончившееся его переездом в Берлин, вызвало споры среди историков румынской литературы. Даже самые серьезные биографы Караджале называли это решение «неясным». Вот что писал Шербан Чиокулеску:
«Объяснение его добровольного изгнания — неполное. Сам изгнанник хранил молчание и не придавал этому факту демонстративного характера. Он уехал без шума, но с решимостью никогда больше не возвращаться на родину. Из истории других литератур известны аналогичные случаи конфликтов между некоторыми великими писателями и их родным городом или родной нацией. Чаще всего такие споры характерны страстными публичными обвинениями и упреками с обеих сторон. Когда разбирательство дела носит публичный характер, можно путем объективного анализа документов, имеющихся в досье, прийти к правильному выводу. Но в досье дела, которое нас интересует, совершенно отсутствуют документы, их надо заменить гипотезами, основанными на склонностях и антипатиях писателя».
Поразительно, что Чиокулеску все же знает, чем руководствовался Караджале. Знает с самого начала: писателя изгнали из Румынии. Вот мысли самого Чиокулеску, высказанные им в 1938 году:
«Писательство не было у нас, да и не является сегодня одной из тех профессий, которые могут обеспечить существование…Наше общество, рассматриваемое в его бюрократической и политической иерархии, отводило художнику незначительное место где-то на задворках. Писатель должен был предоставить свое перо на службу политическим партиям, получая взамен жалкое вознаграждение в виде назначения на мелкие государственные должности. А Караджале познал еще и политическое преследование из-за политической направленности его сатиры. Повторный отказ академии наградить его премией носил явный характер политических репрессий. Для таких, как Димитрие Стурза, чье мнение было решающим в академии, Все творчество Караджале было не чем иным, как постоянным очернением государственных учреждений и национальных достоинств. Его комедии, вошедшие сегодня постоянный репертуар нашего театра, часто отвергались…Короче говоря, его опыт автора, лишенного публики (ни одна из его книг, за исключением «Театра», не была переиздана), безнаказанно оклеветанного и наказанного академией, так же как и опыт мелкого чиновника, которого держали из милости и не подпускали к общественным делам, — все это способствовало выведению пассивного жизненного баланса… Караджале не мог считать безнадежной глупость нашего общества; это относилось лишь к наглому и пошлому руководящему слою. Это он изгнал писателя из его родины, не признавая его заслуг, унижая его независимый и гордый характер, считая лишним и никчемным искусство и художника».