— Да, привезли, значит, к товарищу Гусенкину. Он меня осмотрел, заставил пройтись, повернуться так и этак, прогнуться, наклониться, хмыкнул довольно и сказал, что партия ждет от меня неординарного поступка, если угодно, подвига, а потом…
— Что — потом? Только как можно подробнее.
— Отпустил с какими-то девушками. Одна из них, помню, немного косила — оттого на лисичку была похожа, — и мило так это пришепетывала… Они меня переодели. Я как взглянула на себя в зеркало, так прямо и обомлела — королева! Зеленое платье из какого-то чудного материала, с оборками, туфли какие-то не наши, немецкие, что ли, до сих пор запах их помню — на вот таком высоченном каблуке, вот тут вырез, тут выточка, чулочки шелковые, телесного цвета, ну и все такое прочее. После завели к врачу. Врачиха крутила меня, вертела, куда только не загля… Выписала какую-то справку. С этой справкой я и вернулась к товарищу Гусенкину. Он увидел меня в обновах, ахнул. Взял справку, посмотрел, улыбнулся: ты, ко всему прочему, оказывается, еще и девушка! Я удивилась: так не замужем же… Тот сказал: похвально, похвально, умница. И приступил у делу…
Арсюша заерзал на стуле. Ему отчего-то казалось, что кто-нибудь сейчас обязательно войдет и спугнет рассказчицу или диктофон даст сбой. Или еще что-нибудь случится. И старуха упустит какую-нибудь очень важную деталь. «Ну! Ну же!» — мысленно торопил он рассказчицу. Его короткопалые, волосатые руки — признак аристократизма! — сами собой почесывались. Старуха же теребила угол застиранного плаща и не спешила.
— Гусенкин сказал, что сегодня у нас, дескать, с визитом одно очень важное лицо. И что мне выпала великая честь — скрасить этому лицу вечер. Поужинать с ним, развлечь…
Дальше пошла голая инструкция: что делать, как себя вести, о чем говорить. Поговорить можно о работе, о литературе, о последних фильмах. Ни в коем случае — о политике. Ни о внешней, ни о внутренней. Можно выпить. Но только вина. И не более двух фужеров. И, может быть, если понадобится, оказать кое-какие необременительные услуги. «Какие такие услуги?» — переспросила я. «Ну, кто ж его знает. Какие понадобятся». И пристально так посмотрел прямо в глаза. «Согласна? — Я машинально кивнула. — Вопросы есть?» Помотала головой. И сделалась совсем как та корова, которую хватили обухом по голове…
А Гусенкин встал, прошелся по кабинету, шаркая и слегка приволакивая ноги, улыбнулся и сказал: «Ну вот и прекрасненько». Нажал на кнопку, вошли давешние девушки.
Взяли меня под руки и повели в ванную. Захожу — она вся в зеркалах. Меня как раздели — я не знаю, куда деться: обе они рассматривают меня бесстыдно, и такими жадными глазищами. Живьем прямо пожирают. Особенно «лисичка»…
Помыли они меня, размяли, помассажировали, натерли какими-то пахучими мазями, притирками нежными. И будто крылья за спиной выросли. Ни ног не чую, ни рук. А из головы не идет: кто же это — важное лицо? Не иначе, думаю, легендарный маршал-кавалерист. Он частенько в наш город наезживал. А может, сам железный нарком безопасности? И что это за услуги «необременительные»? Неужели?.. Но у них же жены!.. И как быть с партийной моралью и чистотой? Но главное — они же такие старые…
Меня между тем одели, посадили в машину — уже пали сумерки, — и повезли. Минут через двадцать привозят то ли в ресторан, то ли в какую-то очень богатую гостиницу. Я не могла даже понять, где это, в каком месте, хотя город знала, как свои пять пальцев. Проводят коридорами, заводят в кабинет, обитый коричневым бархатом. В глубине кабинета, в полумраке стоит убранный на две персоны стол, и за столом сидит какой-то человек в белом полувоенном кителе. Рукой приглашает садиться. Я сажусь и не могу понять — кто же это передо мной? Лицо вроде знакомо, а кто — понять не могу. А хозяин уже откупоривает бутылку красного вина — «Киндзмараули», как сейчас помню, наливает мне и себе по бокалу, подает. Я беру, руки подрагивают, и тут он говорит:
«За наш славный комсомол!» И когда сказал, с грузинским акцентом, меня словно прострелило. Да это же сам…
Арсюша чуть не подпрыгнул на месте. Посмотрел на диктофон — работал, миленький, работал!
— Так прямо и сказал: «За наш славный комсомол!»?
— Да. Так прямо и сказал. Слово в слово.
«Какое дикое лицемерие! — возмутился про себя Арсюша. — Ну и нравы были, однако…» — но вслух произнес: — Как интересно. А дальше что?
— Дальше? Известно — что… Посидели, выпили, закусили, приятно провели время…
— Как — провели? Ну? Смелее! Говорите! — умоляюще взвыл Арсюша. — Вас слушает история! — патетически воскликнул он. — Были?
— Что — «были»?
— Необременительные услуги?..
Старуха молчала, лишь хлопала своими синими, наполненными влагой глазами.
— Ну? Го-во-ри-те!
— Да! — выбросила из себя старуха. — Да! — повторила, и зрачки ее сузились. — Он был моим первым и единственным мужчиной, — сказала посетительница четко и твердо, сказала с гордостью, а еще с облегчением, так, словно сбросила наконец-то с себя груз.
— Как — единственным? — ошарашенно переспросил Арсюша.
— А разве можно его с кем-то сравнивать? О других мужчинах я и не думала. Даже в голову такое не приходило. Об одном мечтала — чтоб понести. В церковь ходила, хоть и комсомолка, свечки ставила. И — вымолила.
— Как? У вас был ребенок — от него?..
— Мертвый. Мне сестра сказала лишь, что на лице у него было родимое пятно. Как у отца.
— А что у отца? — мигом встрепенулся Арсюша.
— У того было родимое пятно под правой подмышкой.
— И на ноге — шесть пальцев?..
— Не было такого! — сходу отмела старуха. — Да, сейчас сын был бы уже зрелым мужчиной и мог бы стать настоящим лидером. За ним бы народ пошел.
— Увы, Россия — страна сослагательного наклонения, а еще — страна самозванцев, — пробормотал Арсюша, давя торжествующую улыбку: разговорил-таки, раскрутил старуху! — и вкрадчиво спросил, косясь на диктофон: Как вел себя в постели великий вождь и учитель? Для истории это очень, — подчеркнул выразительно, — просто оч-чень важно.
— Это было бесподобно. И — незабываемо.
— Конкретнее! Конкретнее!
— Это было — как восхождение на вершину. Как сход лавины. (Арсюша поморщился). В общем, сейчас таких мужчин нет.
— Откуда вы знаете? Вы же…
— Знаю. Разве были после него мужчины?! Кого ни взять… С виду генерал бравый, а копнешь… Нет, лучше не копать! — старуха, видно было, завелась, аж скулы побелели. — Разве после него правил нами хоть один мужчина?
— Ну уж вы уж так уж… — попытался сыронизировать Арсюша, а заодно и подзадорить.
— Вы только представьте, что было бы, если б он был жив. Нынешние очень любят телевизор, особенно «меченый» — тот из телевизора не вылезал. По часу болтал — из пустого в порожнее. А теперь представьте — он!.. Объявляют: обращение к народам. Десять минут! За неделю об этом только и разговоры. И весь мир — ждет. За пятнадцать минут до начала речи улицы опустели. Замерло все, во всем мире. Ждут… И вот он появляется на экране: скромность костюма, твердость взгляда, ясность мысли, простота и краткость фраз. И в каждой фразе — истина. Тут проляжет магистраль — и она проляжет! Там возникнет новый город — и он обязательно возникнет! Эту страну не оставим без помощи — и вскоре в той стране побеждают социалистические силы. А вот они, враги — и врагов настигнет, где бы они не скрывались, суровая кара!
Арсюша раскрыл было рот, чтобы отпустить что-нибудь иронично-едкое, но посетительница не дала ему вклиниться.
— Да! Его обвиняют в голоде, а сами в мирное время организовали голод. Обвиняют в расстрельных «тройках» — и устроили расстрел в центре Москвы, белым днем, вообще без всякого суда. Обвиняют в неумении командовать — и позорно проиграли чеченскую войну. Ему на Чечню хватило двух суток…
Арсюша ликовал. Старуха завелась по-настоящему — класс! — а это значит, под шумок из нее очень даже можно выудить что-нибудь более конкретное. Он подлил масла, сказав что-то насчет нового мышления, насчет репрессий и прав человека. Посетительница просто взорвалась:
— Убийцы собственного народа не имеют права разглагольствовать о репрессиях. И кто лижет пятки всяким биллам и гельмутам, не имеет права даже поминать того, кто возил мордой по столу трумэнов и черчилей. Битые чеченскими ополченцами «главнокомандующие» не имеют права обвинять в отступлениях и «излишних» жертвах того, кто брал Варшаву, Прагу, Вену и Берлин.