— Ну очнись! Открой глазки! Я прошу тебя…
Наш пострел везде поспел! Как всякая чернь, он привык все получать даром. На-ха-ля-ву! Ну, я его сейчас…
Белое платье обильно забрызгано чем-то темным, при зеленоватом свете луны трудно разобрать, что это — вино или кровь. Я перехватываю рукоять лопаты поудобнее и примериваюсь: ну, как того грузина с автоматом, который себе на беду сказал, что все русские рождены рабами, рождены, чтобы только работать, причем на самых грубых и грязных работах… А вот не все!
Тук-тук-ту-ту-тук! — раздается стук костяшек по соседней ограде, и прямо над ухом звучит знакомый хрипловатый голос:
— Что это он? Вроде как кровь сосет, а?
Я вздрогнул — батя? — выпрямился, выронил из рук ставшую тяжелой лопату и — и огласил пустынное кладбище громогласным хохотом. Ха-ха-ха! Слушайте…ха-ха…что за дура…ха-ха…что за дурацкая история… ха-ха…с вампирами и гробокопанием!
Наутро проснулся свежим, бодрым, помолодевшим, с ясной головой и чистым сознанием. То, что происходило со мной в последние дни, показалось хмельным туманом; я словно вышел из запоя или из состояния наркотического криза. Приблизился к окну: город был переполнен уходящим бабьим летом; янтарь и золото заполонили весь мир; природа сочилась медом, как перезревшая дыня; небеса были чисты и сини, как очи херувима. Меня пошатывало, подташнивало, как бывает всегда, когда переберешь, передозируешь, и тем не менее — я радовался; радовался утру, своей бодрости, свежести, разлитой за окном, ясности памяти и вернувшейся силе, а главное тому, что избавился наконец-то от странного помрачения, которое извело меня уже вконец — в зеркало на себя смотреть страшно: кожа да кости; и тем не менее — мне легко и радостно, ведь все хорошие, здоровые вещи — смеются.
Эх, а все-таки курнуть бы еще разок… хоть один разок!
ГЛАДИАТОР
Homo homini Lupus est.
/приписывается Публию Осторию, римскому гладиатору/
Нынешние бои посвящаются переходу генералиссимуса Суворова через Альпы. Над рингом висит, увеличенная во много раз, визитка знаменитого полководца, на которой изображен собачий бой: светлейший князь Италийский, он же граф Рымникский — был большим поклонником этих боев…
Ты стоишь у самого у ринга, вцепившись пальцами в металлическую сетку, ты ждешь начала боя, боя насмерть, «без пощады», как договорились хозяева бойцов и устроители зрелища, потому тут и входная цена дикая, и ставки непомерные, стоишь, ждешь, кровь пульсирует у тебя в висках, и где-то глубоко-глубоко в тебе звучат чьи-то странные, но как будто знакомые слова, молитва-не молитва, гимн-не гимн: «Ой ты гой еси, мати сыра земля! Не спеленывай меня пеленой своей, не повязывай меня златым поясом, пеленай меня в латы крепкия, на главу надень золотой шелом». Голос этот звучит в тебе, а ты жадно ловишь каждое движение на ринге.
Вот вывели питбулей, старого Цезаря, гран-чемпиона, выигравшего пять боев, и сына его Рекса, просто чемпиона, победителя пока только в трех боях, — оба они рыжего окраса, с тигровыми полосами на ногах и по брюху, фамильные отметины предка их, привезенного когда-то из Италии. Против них, в красном углу, выставляют волка-пятилетка, доставленного из степей, откуда-то из-под Урюпинска.
Бирюк крупный, коренастый, лохматый, с желтыми глазами и бурой грудью (помимо воли вспоминается, что волк по-татарски — «бурэ»), он с достоинством откидывает вперед и в сторону переднюю лапу — ты вдруг понимаешь, что означает этот жест — это знак приветствия; но угрюмые питбули не откликаются на это выражение доброй воли и вежливости. Тогда волк с подвизгом зевает, показывая хорошее расположение духа и заодно демонстрируя четырехсантиметровые сахарные клыки. Питбули на это угрожающе ворчат. После чего волк начинает скрести задними лапами землю, словно бы зарывая помет — это явно означает презрение и вызов. Питбули угрюмо сопят, стоят, растопырив ноги, глядя на волка исподлобья. Похожи они сейчас на коренастых «братков». И ты вдруг видишь не ринг, а арену. Арену, залитую кровью…
Я иду по арене, залитой кровью… «Любимица богов, лучшая из дев и баб, Берегиня прекрасная, Алтын-баба, на широком степном камне сотворилась, зародилась ты, береги земляка-единокровца твоего…» — звучит во мне как бы само собою, где-то в самом нутре моем звучит, а я иду по арене, залитой кровью. Это кровь животных. Только что тут убили двух леопардов и медведя. Люди в этот раз остались живы, не погиб, к счастью для них, ни один бестиарий.
Но скоро на арене прольется кровь человеческая. Просто поначалу зрителей «разогревают» боями со зверями…
Служители в черных одеяниях римского бога Харона счищают кровь деревянными лопатами, засыпают эти места зернистым песком. Цирк огромен, это одно из чудес света, цирк Флавиев. Мы, «идущие на смерть», шествуем друг за другом, по кругу, вдоль арены, одна колонна навстречу другой, мы поднимаем вверх руки со щитами и копьями, мы приветствуем публику, пришедшую поглазеть на нашу смерть.
Это помпа — парад всех участников перед началом сагитарий. Я возбужден, по-боевому заведен, я не боюсь карги старой с косой, я уже мертвый, потому если удастся сегодня обмануть курносую — это будет для меня как новое рождение.
Я снял с головы чичак железный с яловцом крашеным, ветер с Тибра приятно холодит свежевыбритый затылок, развевает мой длинный темно-русый чуб — это знак моего приветствия для земляков и единоплеменников, единокровников, если они есть на трибунах. Тут где-то должна быть и милая сердцу Любава. Собравшиеся римляне ревут нетерпеливо. На нижних трибунах сидит пышно разодетая знать, сенаторы и всадники, а также раззолоченные богачи-вольноотпущенники, в середине — обычная публика, или как тут презрительно называют — плебс, и только наверху, позади всех, могут находиться женщины. Потому если и присутствует тут Любава, то она может быть только на самом верху амфитеатра: или обмахивая опахалом из страусовых перьев госпожу, или поддерживая ее под локоток, чтоб той удобно было стоять. Римляне, народ бессердечный и жестокий, они даже женщинам и детям разрешают присутствовать на сагитариях, гладиаторских боях. Недаром говорят, что основателей Рима выкормила своим молоком волчица…
«Идущие на смерть приветствуют живых!» — кричат гладиаторы. Каждый старается понравиться толпе, эта симпатия может стоить жизни, недаром сказано, что сердце Рима — не белый мрамор Сената, а грязный песок Колизея. Вот оно, под ногами, — сердце Рима, этот серый, грязный песок, залитый кровью нескольких поколений гладиаторов. Вокруг бесчувственная, возбужденная толпа, восседающая на лавках, собравшаяся на кровавое зрелище — их головы похожи издалека на колышущееся ячменное поле, поле далекой родины…
«Макошь-богиня, обладающая тайной Прави; и помощницы твои, Доля и Недоля, вы нити прядете, в клубок сматываете, не простые нити — волшебные. Из тех нитей сплетается, свивается жизнь наша прихотливая — от завязки-рождения и до конца, до последней развязки-смерти; вяжите же крепче жизнь мою, вяжите на три узла…»
Незадолго перед тем был бой пепельно-серого алабая с гамадрилом. Бой был коротким. Гамадрил сперва враждебно рассматривал собаку из-под нахмуренного лба, его грива-капюшон поднялась дыбом, и обезьяна начала угрожающе зевать, выразительно показывая пятисантиметровые кинжаловидные клыки: не подходи! Но молодой наглый алабай бестолково таращился на неведомого зверя. Гамадрил повернулся и показал собаке свой багровый зад, выразив тем самым презрение. Собака зарычала и сделала было движение к обезьяне. Остальное произошло почти мгновенно: павиан кинулся на собаку, вцепился в нее всеми четырьмя лапами и клыками. Передними лапами он выколол собаке глаза, а задними оторвал мужские причиндалы, да еще успел выкрутить одну из собачьих ног так, что она стала торчать в сторону. Никто ничего не смог понять, а обезьяна уже прыгала возле хозяина, ухая победоносно и радостно хлопая в ладоши; собаку-калеку же через минуту пристрелили.
Никто не успел толком «разогреться», никто ничего по-настоящему не успел понять, а судьи на ринге уже собирали с хозяев вновь выставленных бойцов по десять тысяч «зелени».
Хозяйка пары питбулей, мужеподобная дама с римским носом, короткой стрижкой и квадратным подбородком — типичная деловая москвичка, — в кожаных штанах, наверняка выпускница МГУ или «Плешки», отсчитывает деньги, презрительно оттопырив наманикюренный мизинчик, на котором блестит серебряный перстень с «мертвой головой» — такими в СС награждали отличившихся офицеров («фюреров»); ее противник подает судье смятую пачку баксов, не считая; арбитр пересчитывает их сам. Хозяин волка, казак-хоперец по имени Виталик, при этом смущенно полуотворачивается: деньги, естественно, не его, у него таких денег сроду не бывало. Доллары ему дал ты. И теперь стоишь в ожидании, уцепившись белыми пальцами за ржавую сетку.