Уолли взял тетрадь и, после недолгого колебания, развернул лист. Внутри лежало ещё несколько листов поменьше, исписанных каллиграфическим почерком, но буквы местами были неровными, торопливыми, словно писавший находился в сильном волнении. Это было письмо. И завещание.
Уолтер начал читать вслух, сначала нехотя, но затем его голос стал прерывистым, а лицо побледнело, как сырой картофель.
«Если вы читаете эти строки, значит, я отошёл в мир иной, не сумев при жизни облегчить свою душу. Меня терзает совесть, и я не в силах более носить этот груз. Я, Герман Паркер, сознаюсь в совершённых мною ужасных преступлениях. Это я виновен в смерти мисс Изабеллы Элдридж и лорда Эдварда Элдриджа…»
Уолли замолчал, сглотнув ком в горле. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в коридоре.
– Продолжай, – тихо сказала Джулия, её глаза были широко раскрыты.
Уолли кивнул и снова начал читать, но теперь его голос был чуть слышен.
«…Я не хотел убивать. Но я был молод, глуп и ослеплён жаждой богатства. Я подсыпал яд, украденный из коллекции лорда, зная его свойства. Вначале испытал его действие на мисс Элдридж. Убедившись в его почти молниеносной эффективности, через неделю я поступил таким же образом с лордом. Подмешал ему яд в стакан молока на ночь. После смерти сэра Эдварда я похитил несколько украшений из его кабинета, самые ценные, самые древние. Я думал, они принесут мне счастье, я наконец стану богат. Но они принесли лишь проклятие. Каждую ночь мне являются мои несчастные жертвы, их лица… Я не могу более держать все это в тайне. На смертном одре я горячо раскаиваюсь и умоляю Господа о прощении. Я требую, чтобы моё признание было отнесено в полицию. Пусть правда восторжествует, даже если это погубит моё имя. И пусть моя семья распорядится тем, что я украл, по совести…»
Уолли опустил листок. Его руки дрожали. Он смотрел в пустоту, не видя ни Фердинанда, ни Джулии.
– Вот так карамболь… – прошептал Фердинанд, и это слово прозвучало не как шутка, а как приговор.
Сокровища были настоящими. Убийства – настоящими. И призрак Германа Паркера, человека с «блестящими глазами и нервными руками», только что заговорил с ними из-за гробовой доски, признаваясь в своих страшных грехах.
***
Этой ночью Фердинанду долго не спалось, он ворочался с боку на бок в своей кровати викторианских времён с массивным набалдашниками, прислушиваясь к каждому шороху. Внезапно он услышал тяжёлый топот в гостиной. Сердце его заколотилось. Он схватил подсвечник и неуверенно вышел в прихожую. Там он обнаружил Тэффа, который, скуля во сне, видимо, гонялся за воображаемой кошкой и лупил лапами по ножке стола.
Глава 9. Трактат о дурашливом молодом бульдоге и старом мудром мейн-куне, с отступлениями о природе вражды и примирения
Существует старое как мир наблюдение, что домашние питомцы со временем приобретают черты своих хозяев. Скажу вам больше: это одно из тех удобных заблуждений, в которое люди верят, потому что оно льстит их самолюбию. Мы охотно представляем себя этакими Пигмалионами, способными вылепить свой образ и подобие даже из безмолвной твари. На самом деле, если уж на то пошло, чаще случается обратное – это мы, сами того не замечая, начинаем походить на своих питомцев. Например, Ричард Пирс знал одного джентльмена, живущего неподалёку от Сеймур-стрит, чей бульдог отличался невероятным упрямством, и через пять лет владелец пса мог с тем же успехом участвовать в собачьих выставках – до того он стал похож на свою собаку выражением лица и манерой упираться в споре всеми четырьмя лапами.
Семейства Пирсов и Паркеров, как уже упоминалось, уживались вместе, как кошка с собакой. И что примечательно, в отношениях их питомцев эта древняя английская мудрость находила своё самое буквальное, карикатурное и, можно сказать, исполненное глубокого смысла воплощение. Если Ричард Пирс и Джинджер Паркер могли, поджав губы, почти вежливо кивнуть друг другу при встрече, а их супруги ограничиваться ледяными взглядами через разделительную клумбу их палисадника, взглядами столь острыми, что на клумбе могла засохнуть декоративная капуста, то их пушистые домочадцы в прежние времена вели свою, куда более откровенную и шумную войну. Войну, полную трагикомических недоразумений, ложных маневров и актов невероятного героизма.