Взгляд капитана упал на браслет. В его глазах мелькнул быстрый, как бросок змеи, интерес.
– Это с сегодняшнего трупа из Темзы? – спросил он, уже протягивая руку.
– Да, сэр! – Харрисон инстинктивно выпрямился.
– Дай-ка посмотрю… – Капитан взял браслет, покрутил его в пальцах. Вещь вновь будто ожила в его холеных руках. – Да, занятная безделушка… Я, пожалуй, сам её оформлю и сдам в вещдоки. У вас, Харрисон, вечно уходит времени больше на писанину, чем на раскрытие самого преступления. Шевелитесь, копуша! Улицы Лондона не будут патрулировать себя сами!
С этими словами он, небрежно поигрывая браслетом, вышел из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной безнадёги.
Констебль Харрисон медленно опустился на стул. «Воистину болван с тараканьими усищами! – подумал он с редкой для себя яростью. – Интересно, он так же ловко шары в бильярд катает, как улики из протоколов вынимает? Или, может, он и в бильярд играет по своим правилам – чужими шарами?»
Он снова вздохнул и потянулся к перу. Чёртовы бумаги никуда не делись. Лондонский карамболь только начинался, и его, констебля Эмиля Харрисона, только что словно выбили с игрового стола его жестокой иронии судьбы. А шары, меж тем, продолжали своё движение, готовясь к новым, непредсказуемым столкновениям.
Глава 1. Одиночество и декоративная капуста под окном
Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей христианской Европе.
Он развалился в глубоком кожаном кресле в гостиной – кресле, которое его отец, известный инженер-мостостроитель, использовал исключительно для того, чтобы, сидя в нём, с важным видом читать газеты, демонстрируя тем самым свою респектабельность. Кресло, освобождённое от бремени родительского авторитета, оказалось на удивление комфортным. Воздух в комнате был густым и неподвижным. Пылинки, подхваченные последними лучами заходящего солнца, которые робко пробивались сквозь щели между портьерами, плясали в их багровом свете немой и безумный танец. Фердинанд следовал взглядом за этим мельтешением, находя в нём странное, почти гипнотическое успокоение.
Тишина – вот что было самым непривычным. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью, а тревожная, гулкая пустота, возникшая на месте привычного уклада. Отсутствие размеренного скрипа отцовских перьев в кабинете, отсутствие лёгкого, как шелест крыльев моли, шуршания платья матери по ковровым дорожкам. Ричард Пирс, наставляя перед отъездом сына, произнёс свою обычную речь с таким видом, будто оставлял его не в родном доме, а на ответственной вахте одного из своих сооружений.
«Прояви особую ответственность, Фердинанд, – говорил он, поправляя очки. – Не забывай о распорядке, чистоте и чести. И, пожалуйста, – тут его взгляд становился особенно пронзительным, – никаких излишеств».
Под «излишествами» он, безусловно, подразумевал любые попытки превратить их безупречно чистое, строгое жилище, в место, где пахнет не мебельным воском и дисциплиной, а, не дай Бог, хаотичной жизнью. Фердинанд лениво перевёл взгляд на потолок с лепным карнизом, безупречно белым, как зубной протез дантиста. Он был царём этих квадратных ярдов. И, как всякий уважающий себя монарх, испытывал приступ скуки, граничащей с желанием переписать всю историю Великобритании или объявить войну соседнему государству.
Соседнее государство, в лице семьи Паркеров, обитало по ту сторону общей стены. А общий палисадник перед фасадом их старинного двухэтажного дуплекса формально разделяла клумба с декоративной капустой. И если дом Пирсов напоминал музей, где всё можно было трогать, но только через стерильную салфетку, то дом Паркеров был живым, дышащим, шумным и пахнущим организмом. Пах он, в основном, свежим хлебом, исходящим от пекаря, мистера Паркера, и резким ароматом лака для волос – данью профессии миссис Паркер, парикмахера. Сейчас и оттуда доносилась лишь приглушённая возня – похоже, Уолли, их двадцатиоднолетний сын-оболтус, копался в своём мотоцикле во внутреннем дворике. Звук этот, обычно раздражающий, сейчас казался Фердинанду почти родным. Единственным доказательством, что мир за стенами ещё существует и даже по-своему функционирует.