– Никому ни слова! – резко оборвал его Фердинанд. – Вы получили свои деньги, Риччи? Получили? Тогда на сегодня всё.
Он взял Джулию под руку и кивком показал Уолли, что пора уходить. Уолли, не сводящий с Джозеппе взгляда, полного жадности и расчёта, нахмурился, но последовал за ними.
Джозеппе проводил их взглядом, и его восторг постепенно сменился хитрой, задумчивой улыбкой. Он посмотрел на массивное здание банка, затем на удаляющиеся фигуры, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который когда-то, возможно, горел в глазах Германа Паркера. Огонёк возможности. Новый шар в этой опасной партии был запущен, и он, Джозеппе Риччи, уже видел, как может отрикошетить биток.
***
Возвращались они молча, но на этот раз тишина для каждого из них была разной. Или так могло показаться со стороны. Уолли шёл, засунув руки в карманы и уставившись в мостовую; его лицо выражало туповатое, но упрямое торжество. Фердинанд чувствовал, как в нём борются научная одержимость, моральный ужас и какая-то детская, запретная радость от причастности к великой тайне. Джулия же, казалось, была поглощена изучением витрин модных магазинов, но время от времени её губы складывались в лёгкую, хитрую улыбочку.
Когда они поравнялись с кондитерской на Бейкер-стрит, Джулия внезапно остановилась.
– Знаете, джентльмены, – заявила она, – после такого потрясения нормальный человек нуждается в порции сладкого. Иначе можно впасть в меланхолию. А меланхолия, как известно, портит и цвет лица, и аппетит к приключениям. Я объявляю чрезвычайное положение и требую эклеров за ваш счёт, Ферди.
Они устроились за привычным столиком у окна. Уолли заказал самый большой кусок сливочного торта, что было истолковано Фердинандом как попытка заесть стресс, а Джулией – как первый признак превращения в нувориша…
Глава 16. Жадность – двигатель торговли
День, последовавший за визитом к Джозеппе, выдался на редкость томным и душным. Воздух над Лондоном напоминал влажную, протухшую вату. Солнце, спрятавшееся за слоем грязно-белой мглы, не грело, а лишь усиливало удушье, наполняя город парным молоком предгрозового марева. Даже вороны на карнизах сидели, раскрыв клювы, с видом философов, разочарованных в мироздании.
Фердинанд Пирс пытался сосредоточиться на «Исследованиях фауны Британской Индии», но строчки расплывались перед глазами, превращаясь в череду бессмысленных закорючек. Его мозг, привыкший к строгой классификации и логике, отказывался принимать хаос последних дней. Сокровища, браслет, взволнованный итальянец, нервный Уолли – всё это кружилось в голове калейдоскопом абсурда.
«Проклятая жара, – думал он, откладывая книгу. – Она действует на мозги англичанина так же, как тропическое солнце на бутылку портвейна: содержимое мутнеет и начинает бродить».
Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. На пороге стоял Уолтер Паркер. Вид у него был странный: глаза блестели лихорадочным блеском, губы были плотно сжаты, а в руках он сжимал свою кепку так, словно собирался выжать из нее сок.
– Пирс, – отрывисто бросил он, минуя приветствия. – Нужно поговорить. Сейчас.
Фердинанд, удивленный как визитом, так и тоном, впустил его. Уолли прошел в гостиную, неуклюже сгреб со стула стопку книг и уселся, положив кепку на колени.
– Ну? – спросил Ферди, садясь напротив. – Что стряслось? Ты выглядишь так, будто только что увидел призрак своего деда, причем пляшущим канкан.
– Веселись, веселись, – мрачно проворчал Уолли. – Пока ты тут со своими книжками сидишь, я мозги ломаю.
– Похвальное занятие. И каков же результат сеанса мозголомства?
Уолтер выдержал паузу, драматически глядя в окно, где на соседней крыше томно ворковали голуби.
– Я продаю браслет, – объявил он с таким видом, будто только что принял решение о капитуляции целой армии.
Фердинанд уставился на него в немом изумлении.
– Ты… что? – наконец выдавил он. – Уолли, мы же договорились! Мы решили подождать, всё обдумать! Сказать твоим родителям! Связаться с властями!
– Решили? – Уолли фыркнул. – Это ты решил. Со своими дурацкими принципами. «Вернуть государству», «сдать в музей»… Слышал я это. А пока ты будешь решать, этот макаронник передумает, или ещё какой хапуга на горизонте объявится. Нет, я решил. Браслет – моя единственная законная доля. Я его нашел. Я имею право.