– Но это же часть преступления! Улика! – воскликнул Фердинанд, вскакивая. – Твой дед… он же убийца! Разве ты не понимаешь?
– Мой дед давно в земле! – вспылил Уолли. – А я – здесь. И у меня в кармане – дыра, а в голове – мысли, как эту дыру залатать. Восемнадцать фунтов, Пирс! Восемнадцать! Ты представляешь, что это за деньги? Это – свобода! Это – новый костюм, это – поездка за город, это – уважение! А что твои принципы? Они согреют меня зимой? Накормят обедом?
Фердинанд смотрел на него с растущим отчаянием. Он видел, что Уолли не просто зол или обижен. Им овладела та самая слепая, неистовая жадность, что затмевает разум и сжигает мосты. Спорить с ним сейчас было всё равно что пытаться остановить паровоз, размахивая перед ним носовым платком.
– А как же… остальное? – тихо спросил Ферди. – Ячейка? Сокровища? Ты что, и их продашь первому встречному?
Уолли смущенно отвел взгляд.
– Об этом… потом. Сначала – браслет. Это мой пробный шар. Понимаешь? Я проверю воду. Если всё пройдет гладко… тогда можно будет подумать и о большем.
– Господи, Уолли, да ты с ума сошел! – в голосе Фердинанда зазвучала настоящая паника. – Это же не игра в крикет! Это опасно!
– Один биток – один удар. Я сам разберусь.
– Дела с торгашами хорошо не заканчиваются…
В этот момент в дверь постучали, и в комнату, словно свежий ветер с Бискайского залива, впорхнула Джулия. Увидев обоих молодых людей с разгоряченными лицами, она мгновенно насторожилась.
– ¡Hola! – сказала она, оглядывая их. – Я что, на дуэль попала? Или вы уже поделили ту самую египетскую корону и не можете решить, кому достанется больший шиш?
– Джулия, – обратился к ней Фердинанд с мольбой в голосе. – Уолли решил продать браслет. Сейчас. Одному.
Джулия замерла на месте. Её живые, насмешливые глаза стали серьезными.
– ¿De verdad? Правда, Уолтер? Это очень… смело.
– Это здраво, – поправил он её. – Практично. Я не собираюсь сидеть на золоте, как дракон из сказки, и дожидаться, пока какой-нибудь рыцарь не придет и не зарубит меня за мои же собственные сокровища.
– Но идти одному… – Джулия покачала головой. – Это неразумно. Mi abuelo всегда говорил: «Если идешь на опасную дорогу, бери с собой того, кто бегает медленнее тебя». Позволь нам пойти с тобой. Хоть на расстоянии. Для подстраховки.
– Нет! – рявкнул Уолтер, вскакивая. – Никаких подстраховок! Никаких Пирсов с их нравоучениями и испанок с их хитрыми глазками! Это мое дело! Мои деньги! Мой риск!
– Но Уолли…
– Я сказал – нет! – Он уже почти кричал. – Надоели вы мне! Вечно вы крутитесь вокруг, как мухи вокруг… вокруг браслета! Хватит! Я сам знаю, что делаю!
С этими словами он схватил свою кепку, с силой надел ее на голову и, не прощаясь, выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки упал том Дарвина «О выражении эмоций у человека и животных», что показалось Фердинанду злой иронией судьбы.
Наступила тягостная пауза.
– Ну вот, – с горечью произнес Фердинанд. – Поздравляю. Наш «биток» решил, что он – отдельный шар, и покатился в одиночку. Прямо в лузу, именуемую «мистер Крэбб».
Джулия подошла к окну и отодвинула занавеску. Они увидели, как Уолтер, не оглядываясь, быстрыми, нервными шагами зашагал по улице, скрываясь за углом.
– Es tonto, pero valiente, – тихо сказала она. – Глупый, но храбрый. А жадность, Ферди… – Она повернулась к нему, и в ее глазах было неподдельное беспокойство. – Жадность – очень дурной советчик. Она, как плохой повар, может испортить даже самое лучшее блюдо. А наше блюдо и так пахнет подгоревшим.
– Что же нам делать? – простонал Фердинанд, опускаясь на стул.
– Ждать, cariño. Ждать и надеяться, что твой упрямый сосед не обожжется о свою же собственную алчность. Иногда самый большой враг человека – это он сам, вооруженный мешком золота и полным отсутствием здравого смысла.
***
Уолтер Паркер шел по улицам Лондона, не замечая ни удушающей жары, ни прохожих. Внутри него бушевала буря. Одна часть, та самая, что выросла на рассказах о чести и добром имени, кричала, что он совершает ужасную ошибку. Другая, более громкая и настойчивая, твердила о восемнадцати фунтах, о сладком чувстве независимости, о возможности разомкнуть тиски бедности, которые сжимали его семью всю его жизнь.