Глава 23. Утро туманное, утро седое
Туман пришел в Лондон не спеша, как незваный, но уверенный в своей правоте гость. Он начал стелиться по Темзе еще глубокой ночью – белесые, робкие клочья пара, рожденные соприкосновением холодной воды с теплым, накопленным за день воздухом. К утру эти клочья сгустились, объединились, превратились в молочно-белую, почти осязаемую субстанцию, которая медленно, но неумолимо поползла на город.
Это был не просто туман. Это была стихия. Он заполнял собою всё – улицы, переулки, скверы. Он вползал в замочные скважины, просачивался под двери, оседал на одежде холодной, липкой росой. Фонари, еще не погасшие с ночи, светили в этой белой тьме тусклыми, расплывчатыми пятнами, не столько освещая путь, сколько подчеркивая непроглядность окружающего мира. Лондон проснулся в объятиях призрака. Звуки – скрип повозок, шаги прохожих, далекие гудки – доносились как будто из-под воды, приглушенные, искаженные, лишенные направления.
В таком Лондоне можно было безнаказанно совершить любое преступление. Или инсценировать любое чудо.
В доме Паркеров царило напряжение, по своему накалу не уступавшее густоте тумана за окном. Никто, по сути, не спал. Джинджер, облачённый в свои самые старые, испачканные мукой рабочие брюки и куртку, похаживал по кухне, сверяясь с часами каждые тридцать секунд. Миранда, бледная как привидение, хлопотала у плиты, но ее движения были механическими; она то и дело подходила к окну и с тревогой вглядывалась в белую пелену, за которой скрывался их палисадник и судьба.
Уолтер, тоже одетый в одежду для грязной работы, сидел на стуле и тщетно пытался доесть яичницу. Вилка дрожала в его руке.
– Не могу, – сдавленно сказал он, отодвигая тарелку. – В горле ком.
– И не надо, – буркнул Джинджер, останавливаясь возле него. – Я ещё вообще ел. Сейчас для тебя главное – это вид. Вид рабочего человека, озадаченного рутинным трудом на своей земле. А не обжирающегося бездельника. Запомни: ты мне помогаешь. Ты – мой верный оруженосец в битве с сорняками и… порождении капусты.
– А если… если он не пройдет? – спросила Миранда, не отрываясь от окна. – Констебль. Если из-за тумана он пойдет другой дорогой?
– Харрисон? – Джинджер хмыкнул. – Эта туша ходит одной и той же дорогой последние пятнадцать лет. Он более предсказуем, чем восход солнца. Туман для него – не помеха, а оправдание для того, чтобы идти медленнее и ворчать громче. Он пройдет. Обязательно пройдет.
Он подошел к шкафу, откуда достал две лопаты. Одну – старую, видавшую виды, с облупившимся черенком. Другую – новенькую, блестящую, купленную накануне в спешке и теперь казавшуюся подозрительно неуместной в этом полунищем доме.
– Вот, – он протянул старую лопату Уолли. – Работай ею. А новой… новой буду работать я. Для солидности.
Пробило половину восьмого. Пора было выдвигаться на позиции.
Выход на «операцию» напоминал вылазку разведчиков в тыл врага. Джинджер, неся новую лопату на плече, как ружье, первым высунул голову в парадную дверь, огляделся и жестом подозвал остальных. Они выскользнули на улицу, и туман немедленно поглотил их, отрезав от остального мира.
Воздух был холодным и влажным, пахло мокрым камнем и угольной пылью. Палисадник перед их половиной дома представлял собой жалкое зрелище: несколько чахлых кустов декоративной капусты, похожих на скукожившиеся зеленые мозги, и проплешины голой земли. Туман делал это место абсолютно уединенным. Они были как на необитаемом острове, затерянном в молочном океане.
– Вот здесь, – указал Джинджер на клумбу под самым окном гостиной. – Копаем. Неглубоко. Сантиметров сорок. Рядом с декоративной этой самой… Ха! Капустой.
Они принялись за работу. Лопаты с глухим стуком входили в мягкую, податливую землю. Звук приглушался туманом, делая их деятельность почти беззвучной. Уолли работал молча, сосредоточенно, сбрасывая напряжение физическим трудом. Джинджер же, напротив, копал с размахом, громко пыхтел и время от времени отпускал реплики для невидимых зрителей.
– Вот так, сынок! Вот так и надо благоустраивать свою землю! Не жди, пока мэр пришлет садовника! Сам себе и мэр, и садовник!
Он говорил это сиплым шепотом. Но, казалось, что слишком громко, и Уолли поморщился.