– О, безусловно, Джин, – улыбнулся ей Дойл. – Мистер Нуньес только что сообщил нам превосходнейшую новость. Мир, и без того тесный, стал еще чуточку теснее и, осмелюсь сказать, добрее. Прошу, Хорхе, присоединяйтесь к нам. Расскажите подробнее о ваших планах. Мне кажется, эта история заслуживает не просто чашки чая, но и доброго, обстоятельного разговора.
И пока за окнами ранние сумерки окутывали сад особняка в Южном Норвуде, а в камине весело потрескивали поленья, в теплом, уютном кабинете трое людей пили чай и беседовали о странных переплетениях судеб, о новых начинаниях и о той необъяснимой, загадочной игре, которую ведет порой жизнь, и которую так метко можно назвать одним-единственным словом – карамболь.
Глава 30. Крепкие узы дружбы
За три месяца до того, как лето раскинуло над Лондоном свой знойный, пыльный шатер, а по Сеймур-стрит прокатилась волна детективных страстей, в жизни семейства Пирсов царил привычный, размеренный порядок. Ричард Пирс, инженер, чье имя было неразрывно связано с несколькими знаковыми мостами столицы, готовился к отъезду в летний отпуск с супругой. Привычка к точности и планированию была у него в крови, и предотъездная суета напоминала скорее разработку чертежа, нежели сборы в путешествие.
В один из таких вечеров, когда за окном дул промозглый весенний ветер, срывая с только что распустившихся каштанов их розоватые свечи, Ричард Пирс, вопреки своему обыкновению, отправился в гости. Сам Пирс и его супруга Алисия не были любителями званых вечеров и шумных компаний; их дом на Сеймур-стрит был их крепостью, тихой гаванью, куда посторонних допускали неохотно. Но существовало одно исключение – семья его сотрудника, руководителя одной из лучших бригад строителей по эту сторону Темзы, мистера Хорхе Нуньеса.
Их дружба с Хорхе, ловким и сильным испанцем, была скреплена не просто общими интересами, а стальной скрепой спасенной жизни. Это случилось годы назад, во время финального этапа строительства Воксхоллского моста. Ричард Пирс, тогда еще молодой инженер, руководил установкой гранитных статуй, символизирующих Местные власти – одну из восьми аллегорических фигур, что и по сей день взирают на темные воды Темзы с опор моста. Был промозглый, ветреный день. Сильный порыв накренил лебедку, и многотонная глыба, уже почти занявшая свое место на постаменте, со скрежетом сорвалась и рухнула на помост. Помощник главного инженера, стоявший рядом с Ричардом, был раздавлен насмерть. А самого Пирса от гибели спас Хорхе. Он не раздумывая, с рефлекторной силой, рванул инженера за руку, отшвырнув его в сторону. Руку потом пришлось вправлять у костоправа – так сильно дернул прораб. Но Ричард Пирс был спасен. Тяжелая гранитная глыба рухнула в каких-то пяти сантиметрах от него, оставив вмятину на стальном настиле, которая, казалось, навсегда вмята и в память обоих мужчин.
С тех пор их связывали крепкие, хоть и не часто афишируемые узы дружбы. Пирсы, чопорные и сдержанные в проявлении чувств, находили некое душевное лекарство в открытости и радушии семьи Нуньес. Хорхе и его жена Лусия, хоть и жили в Лондоне уже много лет, оставались настоящими испанцами в самом лучшем смысле этого слова. Их квартира, в отличие от стерильной чистоты дуплекса Пирсов, всегда была наполнена жизнью: ароматами чеснока, шафрана и жареного перца, звуками гитары, доносившимися из патефона, и звонким смехом.
Именно там, в гостях у Нуньесов, за три месяца до начала всех событий, описанных в этой книге, и произошла судьбоносная встреча.
Фердинанд Пирс, тогда еще не столь искушенный в детективных перипетиях девятнадцатилетний студент-зоолог, стоял в гостиной семьи Нуньес, чувствуя себя примерно так же неловко, как бабочка, пришпиленная к картону в коллекционной коробке. Он был высок и худ, как велосипед, его темно-русые, отливавшие на свету рыжеватым оттенком волосы, были зачесаны на бок с педантичной аккуратностью, не способной, впрочем, укротить пару непослушных вихров. В его серых, пытливых глазах, обычно светившихся добродушным интересом к миру насекомых и земноводных, в тот вечер читалась растерянность. Он теребил в руках бокал с прохладной сангрией, которую ему налила щедрая Лусия, и старался смотреть куда угодно, только не на хозяйскую дочь.
А посмотреть было на что! Джулия Нуньес, восемнадцатилетняя испанка, была очаровательна. В ней сочетались томная южная прелесть и живая, почти мальчишеская энергия. Ее волосы, цвета воронова крыла, были собраны в небрежный, но оттого лишь более пленительный узел, из которого выбивались упрямые, шелковистые пряди, обрамлявшие смуглое, выразительное лицо. Большие, темные глаза, словно две спелые маслины, искрились насмешливым огоньком и любопытством. Ее платье, простое, но со вкусом подобранное, подчеркивало гибкий стан и породистые линии ее фигуры. Она была подобна яркой, тропической бабочке, залетевшей в сероватую лондонскую палитру, и Фердинанд, сам того не сознавая, чувствовал себя одновременно и ослепленным, и напуганным этим сиянием.