Именно Джулия, с присущей ей непосредственностью, подошла к нему первой, нарушив его добровольную изоляцию.
– Так вы тот самый Фердинанд, о котором ваш папа рассказывает столько скучных историй про важность систематизации знаний у подрастающего поколения? – спросила она, и в ее голосе звучала не насмешка, а весёлое лукавство. – Я слышала, вы изучаете жучков и лягушек. Это должно быть куда интереснее, чем папины расчеты нагрузок на стальные балки моста.
Фердинанд покраснел, как маков цвет, и пробормотал что-то невнятное о том, что энтомология – это весьма увлекательная наука.
– Неужели? – подняла она брови, и в её глазах заплясали чертики. – А смогли бы вы, к примеру, по следам лапок определить, какой именно жук пробрался на кухню и съел мой чуррос? У нас тут недавно было целое дело о пропавших сладостях.
Он растерялся, приняв её шутку за чистую монету, и уже собрался начать пространную лекцию о пищевых предпочтениях различных видов жесткокрылых, но, встретив смеющийся взгляд девушки, вдруг сам смущенно улыбнулся. Лед был сломан.
В тот вечер, пока их отцы, Ричард и Хорхе, сидели в углу, беседуя о предстоящем отпуске Пирсов в Брайтоне и в тысячный раз, вспоминая за бокалом красного вина тот злополучный день на Воксхоллском мосту. А Фердинанд и Джулия вели свой, живой и стремительный диалог. Она расспрашивала о его университетских успехах и исследованиях, а он, постепенно теряя застенчивость, обнаруживал, что может говорить о любимых предметах с увлечением, находя в её лице не просто слушателя, а заинтересованного собеседника. Она смеялась его неуклюжим шуткам, ловила его на мелких неточностях с проворством фехтовальщика и в ответ рассказывала истории из жизни своего семейства, такие колоритные и полные южного солнца, что серый лондонский вечер за окном казался уже не таким унылым.
– Знаете, Ферди, – сказала Джулия Нуньес ему под конец вечера, когда он уже собирался уходить вместе с родителями, – вы совсем не такой, каким я вас представляла по рассказам мистера Пирса. Вы гораздо… интереснее.
И этот простой комплимент, произнесенный с обаятельной улыбкой, заставил сердце молодого Пирса забиться с такой силой, с какой не билось оно даже при виде редчайшего жука-оленя. Он шел домой по тёмным улицам Мэрилебона, а в ушах у него еще звучал её смех, а в ноздрях словно застрял волнующий аромат ее духов – смесь апельсинового цвета и чего-то неуловимого, пряного.
В тот вечер были заложены первые, робкие камни в фундамент их будущих отношений – отношений, которые всего через несколько месяцев пройдут испытание огнем треволнений, страхом и тайной, и выйдут из них не просто окрепшими, но и закаленными, как сталь того самого моста, что когда-то связал их отцов узами дружбы, а теперь, по иронии судьбы, связывал и их самих.
Глава 31. Наваждение, несущие конструкции и пустоты. 1910 год
Тот Лондон, что, конечно, ещё не помнил новорожденный кроха Фердинанд, был городом иных оттенков и запахов. Это был еще довоенный Лондон, где копоть угольных каминов не смешивалась с горечью окопной пыли, а тревога носила частный, бытовой характер. В воздухе витали не предчувствия глобальных катастроф, а запах свежего навоза от лошадиных упряжек на Сеймур-стрит и сладковатый дух прогресса в виде бензиновых выхлопов первых, еще робких автомобилей.
В дуплексе семейства Пирсов царила тихая, но оттого не менее гнетущая паника. Молодой Ричард Пирс, инженер от Бога, чей ум еще недавно оперировал предельными нагрузками, пролетами и сопротивлением материалов, внезапно оказался за бортом профессии. Кризис, сокращения, закрытие перспективного проекта – все это обрушилось на него разом, оставив за дверью его кабинета не просто пустоту, а зияющую пропасть неизвестности.
Каждое утро он, тщательно выбритый и в безупречно отутюженном костюме, направлялся на собеседования. Он шел по улицам, где уже вовсю кипела жизнь: разносчики с криками «Молоко!» и «Уголь!», клерки, спешащие в конторы, гувернантки с детьми. А он был подобно кораблю, потерявшему парус, – цель его была призрачна, а берег недостижим. Он надеялся получить приличную вакансию, ведь он – инженер! Человек, призванный покорять стихии, а не вымаливать место у конторской стойки.