Глава 4. «Пятичасовой чай» и призраки прошлого
Комната, в которую их пригласила леди Джин, дышала уютом, радикально отличавшимся от строгого и забитого книгами до потолка кабинета-бильярдной. Здесь были мягкие диваны, кружевные салфетки на полированных столиках и вид на ухоженный сад, где розы «во фрунт» вели себя с достоинством отставных полковников. А в воздухе гостиной уже витал аромат свежезаваренного чая – густого, терпкого, того самого, что англичане называют «кровью империи».
– Садитесь, молодой человек, – жестом указала леди Джин на кресло. – Артур, не заставляй гостя стоять, словно просителя. Ты же не епископ на аудиенции.
Конан Дойл с гримасой, в которой читалось и привычное подчинение, и лёгкое раздражение, опустился в кресло напротив.
– Джин всегда следит, чтобы мои литературные баталии не перерастали в битвы при голодных бунтах, – проворчал он, но в его глазах светилась признательность. – Пять часов. Единственный промежуток в сутках, когда время остановлено актом Парламента и всё цивилизованное человечество обязано заниматься одним и тем же. Иногда мне кажется, что если бы в этот час на Англию напали, захватчикам пришлось бы ждать, пока мы допьём чай.
Леди Джин, тем временем, разливала горячий напиток по тонким фарфоровым чашкам с таким изяществом, что этот процесс можно было бы счесть особым видом искусства.
– Молоко? Сахар? – спросила она Фердинанда, и её спокойный голос действовал умиротворяюще.
– Молоко, пожалуйста. Два куска сахара, – машинально пробормотал он, по-прежнему чувствуя себя не в своей тарелке.
– Прекрасный выбор, – одобрила леди Джин. – Сахар придаёт сил для новых свершений. Например, для критики литературных классиков. – Она сказала это без малейшего упрёка, скорее с доброй иронией.
Фердинанд покраснел.
– Я не критиковал, я просто… констатировал факт.
– Факты – это прекрасно, – вступил Дойл, беря свою чашку. – Но мир состоит не только из них. Есть ещё правда, которая часто бывает куда интереснее. Вы сказали, что изучаете зоологию? В Оксфорде?
– В Лондонском университете, сэр, – поправил Фердинанд.
– Ага. И где вы живёте, мистер Пирс? Если, конечно, это не государственная тайна.
Фердинанд, польщённый внезапным интересом, принялся рассказывать о своём дуплексе в Вестминстере, о родителях, уехавших в Брайтон, и даже, сам не зная зачем, о своих тщетных попытках зазвать Джулию в гости. Леди Джин слушала с участливой улыбкой.
– Ах, молодость! – воскликнула она. – Когда самые страшные драмы разворачиваются только вокруг пустой чашки чая в собственной гостиной. Это вам не наши заботы и не мой муж с мрачностью его детективов.
– Да, уж, – хмыкнул Дойл. – Но мои убийства, по крайней мере, разрешаются к концу детектива. А сердечные дела… – он многозначительно вздохнул.
Затем разговор зашёл о книгах. Фердинанд, осмелев, признался, что зачитывается не только Холмсом, но и «Троими в лодке» Джерома.
– Вот! – оживился Дойл. – Вот где подлинный юмор! Не этот вычурный парадоксальный блеск, а настоящее, здоровое веселье, основанное на вечных несчастьях человечества. Я как-то раз пробовал написать нечто юмористическое… получилось, на мой взгляд, примерно как сыграть на скрипке, держа её за гриф локтем. Джером – мастер. Он понимает, что жизнь по своей сути – это комедия, но комедия, в которой нам отведены роли несчастных, но очень старательных статистов.
– А Марк Твен? – осмелился спросить Фердинанд.
– О! – глаза Дойла вспыхнули. – Твен – это уникум. Он может описать самую нелепую ситуацию с таким непоколебимым достоинством, что ты начинаешь верить: да, так оно и было, и иначе быть не могло. Его герои попадают в переделки с грацией падающего кирпича, но сохраняют при этом философское спокойствие истинных джентльменов. Великий человек!
Леди Джин, видя, что беседа зашла в благоприятное русло, мягко вернула её к исходной точке.
– Вы упомянули, мистер Пирс, что живёте в Вестминстере. В каком именно месте? У нас там когда-то жили знакомые.
Фердинанд назвал улицу.
– Сеймур-стрит, да, знаю, – кивнул Дойл. – Симпатичные домики. А кто ваши соседи? Не те ли Паркеры, у которых маленькая пекарня с лавкой на углу?