– Не могу представить, как могло получиться, что вы были вместе, а в следующий миг она в психиатрическом отделении Картеля. И знаешь что? Правда мне неинтересна. Опасаюсь, что она потрясёт меня или обидит, испортит наши отношения, а я этого не хочу.
– Отношения портишь своими выходками ты, Карамель.
– На самом деле я не прошу ничего ужасного или неправильного. Дай огласке то, что всем и без тебя известно. Увековечь имя Острога, дай ему форму…
– Тебе известно, что в забытье без причины не отправляют?
– Известно. А то, что случилось со мной?
– Эту ерунду, – говорит отец, подразумевая слив и порочащие статьи в Вестнике – мы бы решили в течение нескольких дней, и никто бы о ней не вспомнил. Но ты не пожелала – сама.
Он говорит серьёзно? Всё это можно было решить? Так просто?
– А Патруль Безопасности? Для чего он был на приёме Голдман в «Фалафели»?
– Не забывай, в каком мире ты живёшь.
– Идеальном?
– Прекрати язвить, дочка, я пытаюсь помочь, донести правду. Патруль Безопасности не шёл за тобой – он охранял тебя. Поступило предупреждение (это опасение с моей стороны), что тебе хотят причинить вред иные. Так и вышло, не находишь?
Нет.
Нет, не может быть.
– И раз уж у нас время откровений, я признаюсь, – кивает отец. – Ту запись…хронику из Картеля, с нашей общей знакомой в главной роли. Я её не смотрел. Этого видео никогда не было у меня на компьютере – кто-то прислал файл. Я открыл его, узнал Сару и, всё бросив, ушёл. Ты зашла в кабинет не в то время.
Не может быть.
Обманывает ли отец?
Дядя велел никому не верить, кроме семьи…но не семья ли собрала вокруг меня наибольшее количество секретов? И где сам дядя? Вновь пропал, вновь замолчал. Каким сторонним бизнесом (он законен?) занимается Голдман, если не позволяет задавать лишние вопросы даже членам семьи? Отстранённо спрашиваю о местонахождении дяди и его отношение к происходящему.
– Золото отправили пожить к нему, пока всё не уляжется, – говорит отец.
– Пока все не забудут о существовании старшей дочери Голдман?
– Пока взорванное Здание Комитета Управляющих не перестанет полыхать, как минимум. К этому ты тоже имеешь отношение?
Отрицательно качаю головой. Отец вздыхает:
– И на том спасибо.
– Знаешь, – признаюсь в глубоко запрятанных, а может явившихся совсем недавно мыслях, – я всё думала…не затрави мы южан и остроговцев, не загони их в жесточайшие рамки – может, они бы не устроили тот теракт и не взорвали мост, по которому шёл Бес.
Отца не трогает – что ему свойственно – ни единая эмоция. Скупое лицо отвечает:
– Зря ты об этом думала – лишь потратила время.
Что.
– Мост бы взорвали в любом случае, – продолжает отец. – Не по той причине, а по иной – всё равно, в этом природа людей недостойных, находящихся ниже нас, нами же по той причине отторгнутых. Их жадные рты заглатывают всё, но всем они к прочему недовольны. Мост могли взорвать за неделю до прогулки Беса, через год или десять. И, прости, что признаюсь в этом, я благодарен, что там оказалась не ты.
– Хочешь сказать…
Нет, отец не может быть жесток настолько.
– Да, хочу, – резко отвечает он. – Ты – старшая в семье, ты – наследница Голдман. И ты – моя любимая дочь. Если бы требовалось выбирать… – отец делает глубокую паузу, – моё решение тебе известно. И так бы поступил каждый в семье Голдман. Оттого твоё предательство горчит ещё больше, но мы не в обиде. Ты ищешь себя. Каждый из нас искал – разными путями, разными возможностями. Обретал одни убеждения, предавал другие. Наращивал принципы. Ошибался, но ошибки покрывал пришедшим опытом. Но пока ты в поисках себя, постарайся себя же не потерять, ладно?
– Ты не злишься?
– Нет, ты же моя дочь. Моя кровь.
– А Бес? – утверждаю я, всё ещё не в силах принять слова отца. Да, они зверски пощипывают моё эго, возносят и без того соседствующую с пиком Здания Комитета Управляющих самооценку, но…мы говорили не о чужих людях, не о незнакомцах. А к младшему брату я испытывала тепло и привязанность.
– Я сказал, кого любил больше и чью бы потерю не пережил, прекрати переспрашивать, – горько признаётся отец. – Родители, которые говорят, что любят детей одинаково – вруны или ещё не поняли жизни, не протёрли глаза с размытыми представлениями о ней. К каждому ребёнку свои чувства – они особенны, уникальны. Но не надо из матерей и отцов создавать себе богоподобных кумиров – нам тоже свойственно выбирать. Если не веришь мне, дочка, верь своему дяде. С ним у вас особенная связь.
– Он тоже врун.
– Но ему враньё ты прощаешь, заметь.
Не терплю, когда отец оказывается прав в подобных спорах.