Поначалу члены семьи думали, что они могут опередить смерть и успеть попрощаться с Дедулей. Но Маленький Дедуля умер в автомобиле, а не в больнице. Дедуля, который всеми силами старался быть feo, fuerte, y formal в жизни, стал причиной дорожной пробки, растянувшейся на много километров; это была feo диверсия, fuerte неприятность для случившихся рядом водителей, зрелище столь же обычное, что и зевающая мамаша из Гуанахуато, и столь же formal, как портрет смерти на обложке скандального журнала ¡Alarma!
Рассказывают, что, когда его откопали из-под груды швабр, он пробормотал перед тем, как умереть, женское имя, но это не было имя «Соледад». Из дырки в груди, что осталась у него с войны, вырвались какие-то бессвязные звуки. Так говорили свидетели с perférico. Но кто его знает, было это правдой или же они все выдумали, желая стать причастными к драме того дня.
У него было слабое сердце. Так объясняли его смерть, когда нужно было давать объяснения. «У нас, Рейесов, слабые сердца», – сказал Папа. Слабые сердца. И я гадаю, значит ли это, что мы любим слишком много. Или слишком мало.
Братья Рейес спешат забронировать билеты на юг. Из нашей семьи на похороны летят Папа и я. Папа настаивает на том, чтобы я отправилась с ним, хотя сейчас конец учебного года и я сдаю экзамены. Он договаривается с директором школы о том, что я сдам экзамены позже, с тем чтобы меня перевели в восьмой класс. Мне приходится пропустить последнее в году собрание класса, на котором все поют «Вверх, вверх и прочь». «Я не могу поехать без Лалы», – твердит Папа. И так мы с ним оказываемся в самолете, совсем как в тех историях, что он любил рассказывать мне, когда я была маленькой.
Бабуля ко времени нашего приезда оправляется от горя. Она занимает себя тем, что готовит огромные кастрюли еды, которую никто не может есть, и безостановочно болтает, как попугай, укусивший chile. Рассказав все свои истории нам, она начинает разговаривать по телефону с друзьями и незнакомцами, вновь и вновь описывая подробности смерти мужа, словно это случилось с чьим-то еще мужем, а не с ее собственным.
На похоронах дело обстоит еще хуже. Когда приходит время бросить на гроб горсть земли, Бабуля начинает вскрикивать, словно ей пронзают сердце булавкой. А затем делает то, что ожидается от безутешной вдовы со времен ольмеков. Пытается кинуться в разверстую могилу.
– Нарсисооооооо!!!
Троим ее сыновьям и нескольким дюжим соседям приходится оттаскивать ее назад. И откуда у Бабули берется столько сил? Поднимается всеобщая суматоха – толпа кричит, визжит, хрипит и приглушенно всхлипывает, и я уже не вижу, что происходит в ее центре.
– Нарсисооооооо!!!
Я вас умоляю. Слишком уж это ужасно. Бабуля превращается в дрожащую кучу черных одеяний, которую бережно поднимают и загружают в машину.
– Нарсисооооооо!!! – икает Бабуля, когда ее ведут прочь. Последний слог особо долог и пронзителен. Нарсисооооооо, Нарсисооооооо!!! Это «о» словно гудок поезда. Словно вой койота.
Возможно, она смотрит прямо в будущее. И предвидит продажу дома на улице Судьбы, конец старой жизни и начало новой на севере en el otro lado, по другую сторону границы.
По правде говоря, Бабуля не осознавала, как сильно она любит своего мужа, до тех пор, пока не лишилась мужа, которого можно было любить. Ее преследует запах Нарсисо – странная смесь запахов сладкого табака и йода. Она открывает все окна, но не может выветрить его из дома. «Неужели вы не чувствуете? Нет? Этот запах нагоняет на тебя печаль, как океан».
Спустя несколько дней, когда все, кто пытался помочь, разъезжаются и дело кончается ужасающим одиночеством, Бабуля принимает решение.
– Дом на улице Судьбы нужно продать, – говорит она, удивляя этим всех, особенно себя. – Я не передумаю.
Бабуля решает все, как и всегда.
– Ну к чему мне такой огромный дом в самом центре такого шумного окружения? Когда дети были детьми, все было иначе. Но вы не представляете, как изменился Мехико. Наша Ла-Вилла больше не Ла-Вилла! Ее наводнили какие-то непонятные люди. Я ничего не придумываю. Одинокой женщине жить здесь небезопасно, а моя единственная дочь покинула меня, чтобы стать обузой собственной дочери, и вы думаете, она пригласит меня к себе? Разумеется, я не хочу доставлять ей беспокойство, я не из таких женщин. Я всегда была независимой. Всегда, всегда, всегда. Я никогда, до самой моей смерти, не утружу никого из детей. Но мои сыновья в конечном-то счете – это мои сыновья. А раз все трое сейчас в Соединенных Штатах, что я могу сделать, кроме как пережить еще одно бедствие и переехать туда, чтобы быть рядом с внуками. Да, я принесу себя в жертву, но чего не сделаешь ради детей?