– Папа говорит: «Ты никогда не найдешь того, кто будет любить тебя так же сильно, как твой papá».
– Просто он ревнует. Послушай меня, ревность – это ужасно. Посмотри, куда она завела меня. Ay, Cелая, нет ничего удивительного в том, что я здесь, не живая и не мертвая.
Бабуля пристраивается на папиной подушке, как большой печальный стервятник, на нее тяжело смотреть, так сильно она плачет.
– Бабушка, тогда в Акапулько ты рассказала моей Маме о Канделарии, правда ведь? Зачем ты это сделала? Зачем? Маме не нужно было знать об этом. Зачем ты сделала ей больно?
– Я сделала это из любви.
– Любви!
– Ну давай, посмейся надо мной, страдалицей. Я сделала это из любви. Хочешь верь, хочешь не верь. Я хотела, чтобы твой отец был только моим. Я не хотела ни с кем делить его. И я рассказала все потому, что устала от умствований твоей матери. Рассказала потому, что она ненавидела меня и все еще ненавидит. Вот почему я прицепилась к ней. Мне нужно, чтобы все, кому я сделала больно, простили бы меня. Ты же заступишься за меня перед ними, Селая? Ты должна сделать это. Ты бойка на язык. Пожалуйста, скажи им, Селая. Заставь их понять меня. Я не такая уж и плохая. А теперь мне страшно. Я никогда не хотела быть одной, а ты посмотри, где я сейчас.
– А почему Папа не рассказал мне про Канди?
– Некоторые истории не предназначены для детских ушей.
– Но я думала, что Папа caballero.
– А он такой и есть. Он джентльмен. Feo, fuerte, y formal. Такой он, твой Папа. Неужели ты не понимаешь, что из-за этого он мучился всю свою жизнь? Вот почему он так хочет быть хорошим отцом всем вам. Чтобы загладить свою вину. Он пытается сделать это, Селая. Я слышала, как он думает об этом по ночам. Я слышу его мысли.
Послушай, я больше не хочу причинять тебе боль. Селая, клянусь. Но тогда я не понимала, как твой отец любит меня. И мне было очень страшно. Он стал все реже и реже приходить ко мне, и ему нужно было любить всех вас. А я за несколько лет до того уже потеряла Нарсисо, а еще раньше мать и отца.
– Но, бабушка, у тебя же есть и другие дети.
– Они не понимают меня и не любят так, как Иносенсио. Не любят так сильно, что можно умереть, если потеряешь их любовь, и ты думаешь, что никто никогда не полюбит тебя так. Селая, мне очень одиноко, я не мертвая и не живая, а где-то посередке, словно лифт между этажами. И я не могу оказаться на той стороне до тех пор, пока не получу прощения. А разве кто может простить меня, ведь я так запутала свою жизнь? Помоги мне, Селая, ты же поможешь мне перебраться в мир иной, правда?
– Как coyote, который переправляет тебя на тот свет?
– Ну… наверное, можно сказать и так.
– А ты не можешь попросить об этом кого-то еще?
– Но кого? Ты единственная, кто способен видеть меня. Как же это ужасно, быть женщиной. Никто не обращает на тебя внимания до тех пор, пока у тебя не вырастут tetas, а когда они усыхают, ты снова становишься невидимкой. Только ты можешь помочь мне, Селая. Ты должна помочь мне. В конце-то концов, я твоя бабушка. Это твой долг.
– А что ты сделаешь для меня?
– Да все, что хочешь!!!
Я показываю подбородком на спящего между нами мужчину:
– Его.
Бабуля баюкает Папу на руках, словно не намеревается… Затем поднимает глаза на меня – ее глаза это мои глаза – и вздыхает:
– Хорошо. Я оставлю его тебе, но не навсегда, а на какое-то время.
Я чувствую огромное облегчение, словно до того забывала дышать.
– И ты расскажешь мою историю, правда, Селая? Чтобы меня поняли. И простили.
– Говори, я слушаю.
– Сейчас? Здесь? Ну ладно. Если ты настаиваешь. С чего мне начать?
– А с чего начинается эта история?
– В мое время рассказчики всегда начинали истории со слов «Я приступаю к своему нескладному рассказу с надеждой на ваше понимание…»
И Бабуля начинает:
– Однажды в стране los nopales, еще до того, как всех собак стали называть в честь Вудро Вильсона…