36
Мы не собаки
Часто приводимое высказывание тех времен вышло из уст то и дело ходившего налево художника Диего Риверы, который, узнав о том, что его жена отомстила ему тем же, воскликнул: «Я не хочу делить свою зубную щетку с кем попало!» Из чего мы можем заключить, что женщины считались зубными щетками. И когда у Соледад начал расти живот, ни у кого не имелось никаких сомнений по поводу того, чьей зубной щеткой она была.
Случилось так, что Нарсисо вернулся на родину в то время, как народ Мексики пытался стать современной нацией. В войну многие железные дороги были разрушены и возникла настоятельная потребность в том, чтобы объединить страну с помощью магистралей, пригодных для недавно изобретенного автомобиля. Правительство организовало Национальную комиссию по транспорту, а Национальная комиссия по транспорту предоставила рабочее место для Нарсисо, и Нарсисо стал работать бухгалтером в ее оахакском отделении; эта работа досталась ему благодаря его превосходному почерку, природным способностям Рейесов к математике и прекрасной квалификации, заключавшейся в том, что директором комиссии стал его крестный. Документик, свидетельствующий о лояльности Нарсисо по отношению к Конституционному правительству во время Трагической декады 1914 года, и справка от врача, бывшего должником Регины, позволили Нарсисо тихо-спокойно вернуться в Мексику, и его перевязанная грудь лишь удостоверяла его патриотизм.
Это время было насквозь националистическим, и Нарсисо подхватил патриотическую горячку нации. Он помнил уроки истории, преподанные ему в детстве. Оахака была расположена в тех местах, где последние укрепления сапотекских и миштекских правителей некогда успешно противостояли испанским завоевателям, благодаря как свирепости защитников, так и особенностям здешней местности с ее холодными высокими горами с жарким перешейком, поросшим джунглями.
Тогда в этом штате не было никаких магистралей, а одни лишь грунтовые дороги, с трудом преодолеваемые местными жителями. И что еще более затрудняло дело, так это ландшафт Оахаки, изобилующий тропическими каньонами, реками и горами. Рассказывают, что когда король Испании попросил Кортеса описать эту территорию, тот смял листок бумаги и бросил его на стол со словами: «Что-то вроде этого, Ваше Величество. Что-то вроде этого».
Точно так же изобиловали каньонами, долинами и горами нервы Регины. Теперь, когда Нарсисо был дома, ее чувства пребывали в полном беспорядке. Что толку, если любовь ее жизни рядом с ней, раз сыну снова предстоит уехать? Ее опять начали мучить мигрени, равно как и тень горя – ярость. А ярость, в отличие от горя, должна быть нацелена на что-то определенное. И этой целью чаще всего оказывалась Соледад. Кулак, деревянная ложка, грубое слово – все это без промедления обрушивалось на бедную девушку.
Просто удивительно, насколько мексиканские сыновья слепы к недостаткам своих матерей. Докучливая, скандальная, властная, обладающая тяжелым характером мать видится исключительно матерью, обожающей своего ребенка, а не той женщиной, которой является на самом деле – несчастной и одинокой. И потому, хотя Регина и превратила жизнь Соледад в ад, Нарсисо воспринимал ее как образец абсолютной преданности. Она была плаксивой и злой, запиралась в комнате и отказывалась от еды. Ее мальчик был дома, но его вновь забирали у нее. Это было несправедливо. И она то и дело приходила в ярость, а затем разражалась слезами. Ах, посмотрите только, как она любит меня, думал Нарсисо, и разве можно винить ее в этом?
Регина решила организовать в его честь изысканный прощальный ужин, дабы продемонстрировать всем, как сильно она любит своего мальчика. Ей нашлось чем заняться, и хотя обязанности Соледад удвоились, бить ее по крайней мере стали меньше.
В теле Соледад уже произошли некоторые изменения. Она часто потягивалась, словно домашняя кошка, и потирала поясницу, а когда задумывалась, то, сама того не замечая, поглаживала живот. Тело разговаривало на своем языке и сказало столько, сколько нужно, но не более того. Один сеньор Элеутерио имел время на то, чтобы прислушиваться к нему. Подобно ему, Соледад была печальным, испуганным созданием, к которому все привыкли настолько, что в упор не видели. И в первую очередь это касалось его жены, до такой степени поглощенной подготовкой к прощальному ужину, что она была равнодушна ко всему остальному.
Тем вечером, когда состоялся этот ужин, стол сервировали сокровищами, сравнимыми с награбленным Кортесом, – на нем были полные цветов фарфоровые вазы, кружевные скатерти ручной работы, серебряные подсвечники, хрусталь, изделия из севрского фарфора с позолоченными ободками и льняные салфетки с монограммой S, выполненной в стиле рококо. И все это взяли из запасов Регины.