ешанные чувства. С одной стороны, он ненавидел Ивана за то, что он сделал с ним. С другой, проникся к нему дружеской симпатией. Второе всё же пере- 426 Жирнов Михаил. Карамыш силивало первое, так что Семен скорбно загрустил, принимая кончину подельника. Затем в голове щелкнуло. – Где он сейчас? В смысле – ты закопала его? Маша сперва удивилась беспардонному и взбалмошному вопросу, затем ответила: – Куда уж, мне в одиночку не дотащить его до земли. Тем более она мерзлая и твердая. Я оставила его там. – Нам срочно нужно туда, где бы это ни было, – уверено объявил Семен. – Зачем же? – Затем, что у него в кармане волшебная флейта. Дудук, если быть точнее. Это штука способна прогонять эту вашу тьму. Маша с искренним изумлением взглянула на взъерошенного, побитого мальчика, но от чего-то поверила его словам. Сенька продолжил суматошно вещать, излагая свой план: – Как только мы ее получим, отправимся в Дом профсоюзов, где-то там есть дорога, что ведет на дачу какого-то там вояки, черт его дери. Найдем осколки, и всё: считай, мы спасены. Маша промолчала. Пласт совершенно непонятной ей информации не усвоился в мозгу. – Ты же знаешь, как попасть в Дом профсоюзов? – с надеждой спросил Семен. Маша кивнула. – Тогда пошли. *** Золотистое сияние смешалось в мглистом матовом небе в тягучую смесь, что нависла над призрачным городом и орошала тот промозглой снежной крошкой. Карамыш, хмурый и монументальный, произвел на Сеньку колоссальное и неизгладимое впечатление. За изгородью из посредственных унылых кварталов пред ними явился стольный град. 427 Часть 8(3) На фоне гигантской скалы, точь-в-точь как знаменитая четырехугольная пирамида Маттерхорн, что в Швейцарских Альпах, красовался тот самый потерянный Карамыш. Город делила река, что обрела свое устье высокого в горах, точно Дунай Венгерскую столицу на два берега – Буду и Пешт. Каменные набережные по обе стороны с отвесными многометровыми стенами, дабы река не смогла излиться в случае половодья. В удаленной перспективе вдоль набережной раскинулась зажиточная советская застройка, сплошь из фешенебельных восьмиэтажных сталинок с закругленными углами, барельефами и вензелями на богатых массивных лепнинах. Венчало все это та самая трехконечная башня, что расположилась визуально точно под горбатой скалой. Архитектурный ансамбль напоминал смешение двух столиц – белокаменной и северной. Чего уж там, Карамыш ничем не уступал в эстетике и энергетике этим двум потрясающим городам. По трем сторонам объятый горным массивом, точно с картинки, царственный и грандиозный. Маша повела Сеньку на широкий балочный мост, перекинутый через реку. Малахитово-синяя пучина неспешно ползла вдаль, гонимая течением. Морозная перхоть, спадающая с пасмурного небосвода, растворялась в ледяной воде, словно в серной кислоте. – Дом Профсоюзов, – сказала Маша, указав на центральную башню, походившую на готический собор времен Ренессанса. Существуй Карамыш в реальности, это строение без сомнений являлось бы визитной карточкой столицы стертого со всех карт региона. Семен завороженно глазел по сторонам. Целый город, не просто захолустный населенный пункт, а настоящее наследие, реликвия, стоял безмолвно. Потухший. Наблюдал за ним пристально, не моргая, точно рептилия, засевшая в засаде. Карамыш подавил его, сделал крошечным. Семен робко и при- 428 Жирнов Михаил. Карамыш шибленно следовал за Машей, мысленно негодуя, как такое величие смогли просто оставить. Бросить на произвол судьбы. С простора набережной люди вновь нырнули в каменные лабиринты, переулки и бульвары. До квартиры, где когда-то проживала чета Филатовых, оставалось уже не так долго. *** Переступив порог, Семен невольно захотел разуться, хотя по объективным причинам в этом не было абсолютно никакой нужды. Всё же он наведался в гости к своему другу. Пусть и погибшему. Пусть и в давно заброшенную и покинутую квартиру. Маша проводила его до кухни, пропустила вперед себя. Хладное тело лежало на полу в скрюченной позе, так что Сенька не сразу смог разглядеть лицо. В сердце екнуло, затянуло. Ивана здесь уже не было, лишь окоченевший труп, однако Семен по-прежнему видел в нем того самого угрюмого и немногословного человека, с коим он пережил самые значительные потрясения в своей недолгой жизни. Сенька обернулся к Маше, которая стояла в проеме, отделяющем коридор от кухоньки. – Расскажи о нем, – попросил Сенька. Ему не хотелось преждевременно тревожить упокоенного, ведь он уже никуда не денется. В ответ, дабы не разговаривать в присутствии покойного, Маша увела Сеньку с кухни в смежную гостиную. – Ванюша был порядочный и справедливый. Когда мы познакомились, я училась на третьем курсе КГУ. Он представился, как положено по уставу, так что я даже испугалась. Думала, что натворила чего, а он говорит: «Не желаете прогуляться сегодня вечером?» Статный, осанистый. Можно сказать, это была любовь с первого взгляда. 429 Часть 8(3) Сенька с неприкрытым интересом выслушивал рассказ супруги Ивана, открывая его для себя с совершенно новой стороны. Маша раскрыла секретер, извлекла фотоальбом, который она хранила здесь как память. Ибо в обсерватории его вполне могли бы сжечь, в период, когда ночи были особенно холодные. На лице ее мимолетно пролетала робкая улыбка, вызванная сердечными грезами, разбавляла безутешную тоску. Семен, замечая это, ловил себя на мысли, что, возможно, сделал все правильно. Что все должно было сложиться именно так, как сложилось. Маша принялась листать альбом с замыленными фотокарточками. Вот Иван, одет по форме советской милиции, держит супругу в белом невесомом сарафане на руках. Оба счастливые, смеются заливисто. Светятся. Семен сам ненароком улыбнулся, завидев жизнерадостность на лице почившего подельника. Такого при жизни ему увидеть не удалось, вот хотя бы на фотографии… Вот портрет, по всей видимости, для портфолио. Иван на ней моложав, подбородок вздернут, взгляд непоколебимо стойкий. Совершенно другой человек, нежели тот, что повстречался Сеньке на платформе неделей тому назад. Ряд свадебных фото сменился застольем. Люди на них беззаботны. Детские фото в забавных несуразных нарядах. Всё как у всех. – Что же произошло? – резанул острым вопросом Сенька, тотчас вырвав Машу из неги воспоминаний. Замялся, поняв, что, возможно, сделал это несвоевременно. Маша отложила фотоальбом. Уставилась в пустоту. Тема, затронутая Сенькой, давалась ей особенно нелегко. Однако, переборов себя, она принялась говорить с более низким тембром голоса, словно речь ее деформировалась от этих слов. – Когда все началось, я была здесь, ждала мужа с работы. Внеплановое задание. Он никогда не посвящал меня в свои дела, говорил, что так лучше для моего блага. Отношения 430 Жирнов Михаил. Карамыш у нас тогда не складывались. Часто ссорились по пустякам. Он не притрагивался ко мне с месяц, будто не замечал. Я сперва злилась на него, плакала ночами. Но потом в один момент осознала… Маша умолкла. Повисло молчание, но Сенька не решился его прервать в своей обычной манере. Напряженно выжидал. – Я поняла, – наконец продолжила Маша, точно сглотнув тугой ком в горле, – что за меня решает кто-то другой, что я уже не контролирую свои мысли. Будто ко мне в разум кто-то влез и перестраивает там все на свой лад, а я просто безвольный зритель. Ты не представляешь, каково это, когда тебя стирают из собственной головы. Ты вроде хочешь любить, знаешь, что любишь, но не можешь. Начинаешь делать это искусственно, боясь ранить своих близких. Ждешь, когда же паралич спадет и ты вновь начнешь жить как прежде, но он с каждым днем становится только хуже и хуже. Это страшно. Страшно осознавать, что все, что когда-то было тебе дорого, теперь ничего не значит для тебя и дорога только одна, в петлю. Покончить с этим. Находиться в своем бесчувственном теле становится невыносимо. Я была готова сорваться, однако Артур спас мне жизнь. Мы были знакомы и раньше. Он пытался ухаживать за мной какое-то время, но я была влюблена в Ваню. Об этом и речи быть не могло. Артур убедил меня, что в городе оставаться небезопасно. Так и случилось. В первые дни здесь творилась анархия. Я видела последствия, улицы были багровые. Этот запах, как на скотобойне. Те, кто убегал, не возвращались, те, кто оставался, сходили с ума. Стало ясно, что бог оставил нас, что случился судный день. Мы все верили в это. Верили Артуру. Кто-то ложился на алтарь самолично, во благо остальных либо от невозможности продолжать более существовать, отдавали свою жизнь в жертву тьме. Остальных выбирали жребием. Каждый месяц один из нас умирал, чтобы все остальные жили. Мне казалось, что по-другому нельзя. Мы их убивали 431 Часть 8(3) как животных. Самое страшное, что по неведомым причинам либо дьявольскому совпадению тьма не трогала нас после того, как на алтарь возлагалась новая жертва. Артур стал нашим непоколебимым пастором ровно до того момента, пока нас не стало слишком мало. Гекатомба не могла больше продолжаться. Было решено отказаться от этих варварских методов, что вызвало волну протестов среди сторонников этого изуверского обряда. Я была уверена, что Артур так и не смирился с этим. Он делал вид, что понимает, но это было не так. Он заигрался в свою роль. Стал ею. Однако на убийства было наложено табу, и Артур ушел в тень. Под гнетом общественности ему пришлось отказаться от своих плотоядных убеждений и жить как все, в созид