4(5)
Часть 4(5) На адреналине Албанец брел еще несколько километров вглубь болот. Пухлая мошка кружила вокруг него, но садиться почему-то не решалась, брезговала, что ли. Неспокойная муть то и дело всплескивалась, местная живность расползалась в свои гнезда. Змеи спиралью закручивались под коряги, трипсы облепляли внутренние кромки стебельных растений, водомерки скользили в укромные застойные лужи. Все прятались, мимикрировали, кто как умел, чем одарила природа. Ночь на болоте чернильно-черная, непроглядная. Вскоре Албанец местами шел на ощупь, на удачу. Раздвигал руками неподатливые тугие камыши. В любую секунду он мог запросто провалиться в трясину, увязнуть, зарыться в ил. Сверху, с холма, он заприметил очертания строений, надеялся, что вот-вот наткнется хотя бы на одно. Переждать темень. К счастью для него, так и случилось. Разваленная хибара, убогая и отсыревшая, послужила спасением для заблудшего человека. Болото рано или поздно топит кого угодно, тем более ночью. Албанец неумело забрался внутрь через оконный проем, так как двери на фронтальной к нему стороне он не обнаружил, а обходить дом было опасной затеей. Внутри застоялся запах вымокшей древесины помимо остальных сопутствующих здешних ароматов. Албанцу в целом было наплевать на это, он уже прикипел к окружению и теперь хотел перевести дух, организм сообщал ему, что энергия на исходе и он вот-вот отключится. Он прощупал половицы. С облегчением выдохнул, убедившись, что они крепкие и не мнутся, как та изба в бескрайней деревне, из которой он чудесным образом сумел бежать. Албанец плюхнулся на пол, забился в угол спиной, откинул голову на стену. Тело гудело после изнурительной пробежки со сме- 189 Часть 4(5) ной высот. В последний раз он так бегал, наверное, мальчишкой в Берате. Столько воды утекло с тех пор… Удивительно, насколько многогранную трансформацию совершает человеческое мировосприятие на жизненном пути. Как события и мгновения в корне изменяют все вокруг. Сегодня ты беззаботно плещешься в реке Осуми с дворовым пацаньем, а завтра ты, вымотанный вусмерть, замерзаешь где-то в забвенном болоте, совершенно один. И то счастливое и беззаботное детство точно также является циклом твоей жизни. А кажется, что и не было этого вовсе. Научиться ценить уникальность каждого момента, наверное, есть смысл жизни. Так как она безвозвратна. Эмоции возвращаются, детство в Берате – нет. Албанец задумался об этом, быть может, это и было для него тем самым сокровенным, о чем человек вспоминает в последнее мгновение, перед тем как испарится из жизни. Не о наживе, не о любви, не о своем наследии, о моменте, до того как первая сигарета или первая кража навсегда исказили твое пространство. Сделали тебя тем, кто ты есть сейчас. Навязанные окружением понятия, привитая никотиновая зависимость отпадают, как шелуха, обнажая сердцевину, спрятанную под колоссальным наростом хитина поверх нее. Мы никогда не узнаем, что же для нас является апогеем всего, пока не подойдем к краю. Мысли о детстве согрели продрогшего Албанца изнутри, спрятали, это была его мимикрия. Он слился с собой прошлым, чтобы уберечь нынешнего. *** Иван закрылся в себе и больше не шел на открытый диалог. Вновь обратился в свое обыденное безмолвие. Семена же гложила та диковинная сущность, что обитала в вагонах на путях. Она то и дело порывалась разузнать больше, донимала Ивана, заходила с разных сторон, потом потеряла к этому интерес, окончательно убедившись, что Иван вновь захандрил. Требо- 190 Жирнов Михаил. Карамыш валось время, небольшой перерыв перед следующим рывком. Пока что можно было переварить ту информацию, коей он уже владел. Возможность предоставится, в этом Сенька был убежден. На этот раз он решил сбавить обороты, так как обстановка, мягко сказать, звенела от напряжения, да так, что Сенька буквально слышал этот самый звон. На открытой местности, впереди, образовалось строение из розоватого кирпича кубической формы, дробленное на деления различной высоты. Окна в виде вытянутых узких прямоугольников в полстены, расположенные вертикально параллельно друг другу. Ярко подчеркнут такой архитектурный стиль, как советский брутализм. Здание расположилось на возвышении, к которому тянулась широкая бетонная лестница. Альтернатив в ближайшей округе Семен не обнаружил, выходило, что это и было то самое убежище, о котором говорил Иван. – Это что? – в спину Ивану спросил Сенька. Иван не ответил. Семен не удивился. *** Высоченные потолки, помпезный интерьер в холле и ряды вешалок за продолговатой тумбой ответили сами за себя. Они оказались в обители культуры. Материалы поистлели, скукожились за протяжением времени, однако все еще не теряли своей величественности. От обстановки веяло холодом и сталью. Пыль, взбаламученная с поверхностей, по которым прошлись люди, точно снежные хлопья, парила в ярком закатном луче солнца, прорезавшемся сквозь прямоугольное отверстие в стене. Разрухи не было, как это обычно бывает в заброшенных местах. Скорее, стерильная безысходность и тягостное разложение. По крупицам, по капелькам. Люди словно попали в склеп, нежели во дворец культуры. Шаги гулким эхом отражались в сводах. Непроизвольно Сенька не спешил нарушать 191 Часть 4(5) этот мрачный покой, пробудить здешних духов. Молча шел за Иваном, оглядываясь по сторонам. Миновав просторную двухстворчатую дверь, они вошли зрительный зал. Амфитеатр из плотно заставленных рядов кресел, обитых красным бархатом, плавно перетекал в партер, под углом сверху вниз. Тяжеленные громоздкие шторы из полиэстра и мохера, нависавшие над сценой, местами отвалились от карниза и смялись на паркете. Тусклым освещением служили лишь зияющие дверные проемы, коих было всего три. По бокам и ровно по центру с противоположной от сцены стены. От этого дальние углы зала терялись во мраке. Витиеватая люстра под высоким потолком мерцала хрусталем, как солнце на сугробе. Серп и молот, обвенчанные пшеничными колосьями и красной звездой, священный символ павшей империи, упокоился на верхотуре, чуть за люстрой, прямо над сценой. Семен завороженно впитывал здешнюю энергетику, от которой распирало изнутри. – Пойдем, надо отыскать свечи, пока совсем не стемнело, – сказал Иван. Зачахнувший без человека концертный зал жадно поглотил звук его голоса, замученный жаждой по звучанию здесь некогда бурных оваций и шелеста аплодисментов. Двое прошагали по узкой тропе меж однотипных рядов сидений, затем по боковой пятиступенчатой лестнице взобрались на сцену, прошли за кулисы. Узкие пространства закулисья были завалены всяческой рухлядью и бутафорским реквизитом для различного рода пьес. Деревянные складные конструкции, из которых наверняка составлялось нечто грациозное. Продолговатые рулоны разноцветных пестрых тканей столбцами уткнулись в углу. Почерневшие бумажные транспаранты клочьями валялись по сторонам. Семену не доводилось раньше бывать за кулисами театра, в частности, он вообще не воспринимал такого рода искусство и считал людей творческих бездарями и лентяями. 192 Жирнов Михаил. Карамыш Наука превыше всего, остальное – посредственность и обуза для общества. Так можно было описать его мнение на этот счет. В актовом зале института он появлялся лишь однажды, когда искал преподавателя по горному делу, желая заочно сдать реферат. Он с интересом разглядывал диковинные вещицы, трогал их руками, осязал годами скрытое от людских глаз. – Поищи канделябры, – прервал его изучения Иван. – Они где-то там должны быть. – Он указал на противоположную сторону и продолжил рыться в полках с неопознанным содержимым. Семен прошагал по скрипящей под ним сцене, вышел на середину, туда, куда обычно выходят кланяться восторженной публике. Постоял с минуту, представил заполненный зрителями зал, их лица, ослепительную иллюминацию, режущую глаз. Призраки будто показали ему прошлое, долю секунды, вспышку. Он благодарно откланялся, положив руку на грудь и приступил к поставленной задаче. Трехпалые латунные канделябры трезубцами стояли на столе практически у самого края сцены, долго возиться не пришлось. Семен схватил по одному в каждую руку. – Увесистые, – заключил он, поводив их в воздухе вверхвниз. Иван уже нес ему навстречу охапку тонких восковых свечей. – Откуда ты знал? Ну, про свечи, – спросил у него Сенька. – Не в первый раз здесь, – пояснил Иван. После они поочередно прижигали нижнюю часть каждой свечи, расплавляя воск, затем вставляли их в жерло подсвечника. Расположились в просторном углу, навалили на пол все, на чем можно было комфортно лежать. Расставили освещение. Обстановка, к слову, создалась уютная. Это было первое место после жилища Отшельника, где Семен смог выдохнуть. Иван 193 Часть 4(5) завалился на свою импровизированную лежанку, устроился поудобнее, подложил под голову гору тряпья. Семен лежал с открытыми глазами, заложив руки за го