милостыню, испуганную мордашку Сашки, перед тем как он, Марат, поднял на нее руку, Карима, бездыханно развалившегося на земле посреди богом забытого кладбища. Все они пудовым грузом сдавливали грудную клетку. Во что бы то ни стало найти брата – вот что было необходимо, иначе жизнь потеряет всякий смысл. Ради чего? Ради кого?.. Волочить жалкое существование с мыслью о том, что потерял все, что имел. Разрушил свою жизнь, свою семью, лишился единственного друга. От бездны его отделял один шаг. Тьма окутала Марата со всех сторон. В горячке, в агонии он уводил глиссер все дальше от тьмы, не осознавая, что мчится в пропасть. Пучок света летел впереди, удаляясь в визуальной перспективе, будто в тоннеле. Остальное сплылось, смазалось, расфокусировалось, точно судно двигалось на запредельной скорости. Марат утерял грань реальности. Внутренние треволнения перевернули восприятие настоящего. Марат отпрянул от вжатого до упора рычага, скорее, интуитивно. Паром затарахтел, прорычал взведенным до предела движком, затем, увязая в пучине болот, остановил набранный ход. Нахлынувшие пе- 228 Жирнов Михаил. Карамыш реживания постепенно уступали адекватности ума. Марат выдохнул, оглянулся на связанного по рукам и ногам Албанца, который развалился на палубе. – Оторвались? – с надеждой спросил он, поймав на себе взгляд Марата. Марат не нашел что ответить, промолчал. Огляделся. Ориентация в пространстве сбилась, он не смог даже предположить, где они находятся. Сколько осталось топлива в баке и как долго судно пробудет на ходу. До наступления рассвета двигаться дальше оказалось бессмысленной затеей. Глиссер выдохнул, затих, распуская над водой благодатную тишину. – Развяжи меня, Мар, – призывал Албанец к бывшему подельнику. Марат не спешил помогать ему, соблазн швырнуть предателя за борт, вслед обезумевшему старикашке, был весьма велик. Он всеми фибрами источал к нему неприкрытую ненависть, но сдерживался, понимая, что от его, Албанца, слов, возможно, зависит жизнь его родного брата. Подобрав керосиновую лампу, Марат медленно приблизился к пленнику. – Марик, не томи, стяни уже браслеты, бляха муха, – настаивал Албанец. – Заткни свою пасть, – прошипел Марат. Албанец притих, так как осознавал свое невыгодное положение. – Где Сережа? Где мой брат, паскуда? Что ты ему наговорил? – ярость в венах Марата бурлила и пенилась, так что голос слегка подрагивал. – Серый твой заломал меня, только я из «Альбатроса» дернулся, – выверенно и аккуратно начал Албанец, извернувшись на мокрой поверхности палубы так, чтобы войти с Маратом в визуальный контакт. – За дочку свою спрашивал, тебя искал. Марат помрачнел пуще прежнего. – Что с ней? – едва дыша спросил он. – Это ты мне скажи, – ответил Албанец. – Про девочку никакого базара не было, я так Серу и сказал, что не в кур- 229 Часть 5(3) сах. У меня вариков-то не оставалось, кроме как правду матку валить. Серый, сам знаешь, мужик суровый. Камешек тот детины его отобрали, так что я гол как сокол нах. Я допираю, что по понятиям ты вправе стрясти с меня или замокрить, но ситуевина у нас с тобой неподходящая. Глянь по сторонам, мы в жопе какой-то, не иначе. Брательник твой притащил меня сюда, а я успел слиться, пока они зенками щелкали. Я помогу тебе добраться до Карамыша, так-то вдвоем шансов больше, не находишь? Албанец говорил складно. Пылу у Марата поубавилось, с серьезной гримасой он переваривал услышанное, взвешивал. – Так, а что по девчонке? – прервал молчание Албанец, делая вид, что не осведомлен о произошедшем. – Не твое собачье дело, – отмахнулся Марат, не желая посвящать в омерзительные подробности человека с большими завязками в воровской среде, ведь в случае, если до братвы дойдет молва, что Марат изувечил малолетнюю девочку, ему однозначно подпишется смертный приговор. Петля на шее Марата стянулась еще крепче, по возвращении назад ему теперь необходимо было как можно скорее исчезнуть, ведь рано или поздно тайное станет явным, если уже таковым не является. А для этого нужны были немалые средства, обнаружить которые он еще мог в потерянном городе. Вопрос отпал сам собой, остается лишь двигаться вперед, в Карамыш, путь назад при любых раскладах был закрыт. Марат поднял с палубы рыбацкий нож, оброненный обезумевшим стариком, когда он пытался заколоть Албанца. Тот напрягся, завидев это, вжался в борт. Марат подтянул его за ноги и разрезал путы, стянувшие голени. – Руки не стану, хрена тебе лысого, – пренебрежительно кинул Албанцу Марат. – Увижу, что брыкаешься, замочу, не подумаю. В подтверждение своих слов Марат угрожающие и демонстративно покрутил в руке нож. Албанец раздосадованно скри- 230 Жирнов Михаил. Карамыш вил губы, но заткнул свое недовольство, спорить с Маратом не стал, аргументов не нашлось. *** Окружение постепенно проявлялось, как на фотоснимке из-под полароида, с каждой минутой разрастаясь и окрашиваясь в свои привычные цвета. Ночь уползала в свое гнездилище, утопала в трясине, ложась покрывалом на дно. Албанец сидел на дальнем ряду изветшалых пассажирских кресел, запрокинув голову на стенку позади. Ссадина на затылке жглась и неприятно щипала: последствия сильного удара об пол в тот момент, когда старик застал его врасплох в болотной халупе. Выкручивал кисти замотанных рук так, чтобы они не задерживались надолго в одном положении и не затекали. Бежать ему было некуда, тем более в какой-никакой компании было немного спокойнее, нежели одному. Даже при том условии, что он стал пленником и Марат откровенно желал ему смерти. Быть может, с его помощью он таки сможет добраться до города-призрака, а там уже как карта ляжет. Албанец решил не провоцировать бывшего подельника, улавливая в его поведении странные ужимки, пожевывания губ, нервный тик, проявляющийся в частом и затяжном моргании. Марат был явно измотан морально и физически, это калькой отпечатывалось на его психическом состоянии. Двигатель глиссера пришел в движение, вибрации, испускаемые им, забарабанили Албанцу по затылку, резонируя от дребезжащей поверхности. Тот нехотя поднял голову, заглянул за стенку. Марат занял свое место за штурвалом. Вскоре они тронулись с места. Есть в рассвете что-то чарующее. Мгновение, когда природа просыпается, все вокруг словно оживает. Прохладный воздух насыщается ультрафиолетом, кислород делается сытным, 231 Часть 5(3) словно обретая свой индивидуальный, ни с чем не сравнимый вкус. Раннее утро, бесспорно, является самым благодатными моментом дня. Цвет рассвета всегда более ясный и невесомый, нежели интенсивные и насыщенные краски уходящего закатного солнца. Мир будто перезагружается, скидывает с себя старую, отягощающую его оболочку, открываясь по-новому. Албанец отстраненно наблюдал, как снова и снова вдаль убегают открывающиеся взору заросли и коряги, делаясь все меньше, вскоре и вовсе пропадая из виду, теряясь в призрачно-голубоватой рассветной дымке. Симметричные волны, отпускаемые судном, едва уловимо колышут и раскачивают растительность по обе стороны от него. Монотонный треск работающего движка погружал вора в своеобразный транс. Знал ли Марат, куда плыть или нет, сейчас Албанцу было наплевать на это. Он лишь желал, чтобы эти минуты тянулись как можно дольше. Потеряв счет времени, Албанец прикрыл веки, задремал. Внезапно неприятно кольнуло в животе где-то ниже пупка, тем самым бесцеремонно пробудив Албанца от мимолетной неги. Он согнулся вперед, боль предательски повторилась. «Камень!» – тотчас пришел к выводу Албанец. Вскоре в кишках заныло сильнее, зажгло, завернулось узлом. Албанец заерзал, стараясь унять нахлынувшую резь. Изворачиваясь по-всякому, он не мог прийти к тому положению, в котором смог бы усидеть больше десяти секунд. Отбитые при аварии о рулевое колесо ребра вновь застенали, окончательно лишив Албанца шанса на условно комфортную передышку. Неуклюже оббиваясь о торчащие выступы и углы, он выбрался с ряда задних сидений, прошел на капитанский мостик. – Мар, что-то мне нехорошо, – произнес Албанец и тут же замолк, завидев картину впереди. Гигантские величественные скалы заграждали своими глыбами горизонт. Их рельефные, мускулистые грани пестрели 232 Жирнов Михаил. Карамыш в лучах рассветного солнца, к верху увенчаясь заснеженными остроконечными пиками. Издали скалы не производили и толики подобного трепета, нежели сейчас. Они были почти у цели, заветный город покоился совсем рядом, руку протяни. Дальше русло разнесло вширь, и теперь оно больше походило на речное, нежели на уже привычное взгляду болото. Оно будто бы отступило, рассосалось, как сгусток гноя в носовых пазухах, откупорив дыхательные пути. Глиссер вырвался в простор, точно ретивый скакун из загона, залавировал, рассекая водяную гладь, как нож масло. С трудом оторвав примагниченный к горному хребту взгляд, Албанец огляделся по сторонам, неожиданно для себя отметил, что вода нездорово поблескивала, будто бы ее покрывал тонкий слой жирного масла. Он подошел к борту, заглянул за него. Жидкость, по которой шло судно, отдаленно напоминала скорее наваристый бульон. С его поверхности ноздри щекотали смрадные запахи аммиака и сероводорода. Албанец с неприязнью поморщился, поднял глаза. Вдоль по берегу мимо проносились многочисленные деревянные жилища необыкновенной формы, будто бы их лепили из пластилина, а после подплавили паяльной лампой со всех сторон. Кривые, неравномерны