– Ника, ты, что – куришь?! – Елена вышла на балкон.
– Да, курю! По твоим стопам иду – ты, что ль не курила?! И вообще, если бы не ты со своим « дочка, собирай вещи, уезжай!..», хрен бы я с Новосибирска дернулась! У тебя видать, мамочка, тяга какая-то срывать меня с места. Ладно, в первый раз… но сейчас могла как-то по-другому помочь, квартиру на время снять. Андрюха ведь у меня прощения просил! Все бы наладилось. А что теперь?! Ни кола ни двора. Работать кем? Городок небольшой, с юристами перебор. Остается что? Полы в подъездах мыть, в ларьке сигаретами торговать? А все мать – ты! Свой нос суешь во все! Я, так и знай, уеду обратно!..
– Дрянь ты, Ника. Мы с отцом в который раз тебя спасаем. Узнай Роговцевы про твои шашни на стороне, в канаве бы с пробитой головой валялась.
– Да, конечно, в канаве! Руки коротки! Он в ФСБ бухгалтером работал. Да у него самого рыльце в пушку – любовниц знаешь сколько?!
– Замолчи!
– Вы что разорались? Соседи кругом…
– Да ладно, папа! Все – поговорили.
Поздно ночью Елена тихонько вышла на балкон. Размахнувшись, выбросила темно-зеленый камешек…
***
По материнской линии Ника лицом напоминала прабабку. Родом из Херсонщины, выйдя замуж за крымчанина, проживала в Евпатории. Вспыльчивая, страстная, она умерла в тридцать шесть лет от заражения крови. Антисанитария подпольного аборта осиротила пятерых детей.
– Ой, Вероникушка наша, вылитая мама моя. Смотрю фотки, что ты прислала, ишь как природа возвращается. Такие же ямочки на щечках. А когда она приедет ко мне? А как ее детки? – в телефонную трубку голос матери звучал бодро:
– Как живете-то, как дела?
– Да, нормально, мама. Все нормально, разъехались, слава богу. Ника квартиру сняла, рядом, девятиэтажка. Детсад под боком. С работой, даст бог, что-то прорежется. Все живы, здоровы. Я тебя, мамочка, тоже целую…
Через полчаса – звонок от Ники:
– Мам, мне на бирже работу предлагают! На завод юристом! Правда, на полставки, оклад небольшой, но главное – зацепиться!
***
– Ты чего вцепилась в него?! Я вас в магазине видела, как сестра с младшим братом.
– Подумаешь, пять лет разницы! А я что, с двумя детьми одна должна мыкаться?
– Ника, побойся бога, ну хотя бы полгода мужика в постель не пускай. От мужа ушла. Семья разбита! Понимаешь, это как карантин… Выздороветь надо! К детям лицом повернись. Без отца остались! Душу в порядок приведи – столько дров наломала…
– А я люблю его!
– Врешь, дорогая! Просто в койке стервец хорош. С Андреем-то облом: пил, пил да и сплыл как мужик. Вот у тебя и зачесалось. Да ладно бы мужчина, а то пацан, студент.
– Через год институт заканчивает, заживем как люди!..
– Так чего вместе не приходите к нам? По-людски познакомились бы, присмотрелись поближе.
– А он стеснительный.
– Ну, конечно, кувыркаться с тобой – нормально, а за полгода хотя бы раз к нам прийти – слабо?!
– Мама, отстань! Не лезь! Сколько той жизни, я жить хочу!
***
– Бабуля, правда, скоро конец света? В школе говорят, двадцать второго декабря. Мы с мамой фильм смотрели. Страшный! – Оля буравила Елену встревоженным взглядом.
– Сказки все это. Не бери в голову глупости.
– А тетя Таня, соседка! У них в погребе (я с ихней Люськой лазала туда) – тушенка в ящиках. Сгущенка, мешки с мукой, электроплитка, раскладушки. Бабуля, а мы как?!
– Ольга, отстань от бабушки! – Ника вошла на кухню, включила чайник. – Сто раз тебе говорила – конец света, выдумки племени майи… – адреналин для дураков. Я в другое верю: черные дыры там… с кометой можем столкнуться. А ты, мама, что молчишь? Веришь в конец света?
– Да как тебе сказать? Где-то прочитала: шел конкурс палачей. Состязались в мастерстве, кто виртуозней. В устрашающих одеждах, с криком, ревом. Народ от такого зрелища заводился на всю катушку. И вот выступает последний. Меч из ножен достал. Всего пару раз им – налево, направо. Потом убрал меч снова в ножны. Поклонился, мол, дело сделано. А вокруг все удивленно брови подняли, дескать, это что, все? А он им: « А вы попробуйте, кивните головами…»
***
Рождество встречали дважды. Первое по грегорианскому календарю – двадцать пятого декабря – дань уважения предкам Елены со стороны отца (мама его, Мария Ольшевская, была католичкой).
– Послушай, Лена, почему крестишься не так? – как-то на поминках кого-то из родни округлила глаза свекровь. – Ты, я знаю, крестилась в православной церкви. Так надо крест класть справа налево, а ты наоборот!