***
Ох, и досталось тем бумажным листкам материнского письма Елене… Взрыв гнева на выходку дочери (посмела отца защищать…), застарелые обиды застилали старческие глаза. Негодование пропитывало строки. Привычно аккуратный почерк размашист, в помарках. Вспоминая, вымещала Римма Павловна на бумаге злость по поводу не только взрослых, но и детских прегрешений дочери. Особый акцент на выброшенное в мусорное ведро столовое серебро.
В обязанности шестилетней Лены входило мытье посуды. Дня не проходило без материнского крика: « Эти ложки надо вычищать до блеска! Они серебряные, старинные. Твоим детям достанутся…» Детям ни вилки, ни ложки не достались. Ленка как-то пожаловалась соседской девчонке. У нее дома из серебра не ели – обходились алюминием. Следуя совету подружки, Леночка одним махом взяла да выбросила ненавистные ей предметы социального неравенства. Столовые приборы в их доме покупались теперь из нержавейки.
Припомнила мать Елене и как, учась еще в школе, та связалась с дурной кампанией (собирались стайкой – слушали иностранную музыку, немного вина, пару затяжек сигаретой, до секса дело не доходило). От возмущения у Риммы Павловны белело лицо: « Нет, чтоб в институт готовиться, ты по танцам шлялась… в аттестате зрелости две тройки! Я, уважаемый человек в городе, из-за тебя чуть со стыда не сгорела…»
Много чего в письме вспоминалось по мелочам. Но концовка была ударной. Выплеск самого наболевшего: « Я замуж за твоего отца девушкой вышла. До него ни с кем даже не целовалась! А ты, стыда ни капли, хвостом вертела туда-сюда! Так где справедливость?! Меня муж не любил. А тебя твой Илья на руках носит! Что, дочка, видать, правду люди говорят: из блядей жены хорошие выходят… »
Прочитав письмо, Елена минут пять сидела в оцепенении. Крыть нечем – против правды не попрешь… Но, спрашивается, зачем ей, Елене, уже самой матери двоих взрослых детей, такая правда?!
Первое желание – ответить тем же, дать сдачу. Взяв лист бумаги, Елена, тяжело дыша, плохо пишущей ручкой нацарапала слова: « А ты, мама, помнишь?..» Затем застарелые детские обиды рассыпались по листку бумаги, как неперебранная гречневая крупа из порванного пакета. Исписанные листки то вкладывались, то вытаскивались из конверта, что-то еще дописывалось… Метания прекратила лента приклеивания. Но…незадача. Случайно пролитая Ильей чашка чая залила лежащий на столе конверт. Елена расплакалась.
– Лена, ты чего? Что случилось?
– Оставь меня в покое!
Схватив конверт, она выбежала из комнаты. Полчаса стояла на балконе, изредка всхлипывая, глотала воздух. Илья, прирученный к таким отлучкам, на рожон не лез:
– Ленка, я в булочную.
В этот момент у соседей за стенкой (на балконе слышимость зашкаливала) по телевизору давали «Покровские ворота». И после «…резать к черту! Не дожидаясь перитонита…» Елена вытерла слезы, на кухне взяла спички. Письма – материнское сухое и свое, залитое чаем, плохо разгорались. Спички чиркались о коробок, обжигая пальцы. Но когда разгорелись, боже! Какая от этих писем пошла вонь. Черный дым копоти – то ли ужасное качество бумаги, то ли жуть содержимого писем… Елена, зажав нос, поспешно открыла окно кухни. Проветривая, долго махала попавшимся под руку полотенцем. От писем осталась маленькая горстка серого пепла.
Несмотря на полнолуние, Елена в ту ночь спала без рук и без ног… Вот так выспаться за последние десять лет – первый раз.
***
Лет двадцать прошло, как папа Елены умер от рака. Сгорел быстро, слава богу, долго не мучился.
Как-то были в гостях у свекрови, та рассказала про свою соседку. Старенькая бабушка, лечившая заговорами, травами, иногда стращала людей странным словом «тремс»:
– Ах ты, ведьма! Тремс тебе будет! А матерь твою сначала ворона – кар, кар… а потом – тремс … В церкву иди, богу молись, постись – иначе тремс!
Осторожная была знахарка. Закрытым текстом говорила. Произнося вслух слова смерть и рак, в обратном порядке буквы ставила. Чтобы бумерангом на себя удар не принять.
И ведь всю Великую Отечественную прошел Лев Викторович, старший лейтенант медицинской службы. Контузии, два ранения. Медали, ордена. Людей спасал, с поля боя сотни раненых на себе выносил. После войны – почет, уважение. Не пил, не курил. В санаторий два раза в год. Жить бы и жить. Так нет же, в шестьдесят три года приказал всем здравствовать. А погорел на житейском… И речь не о любовных похождениях, хотя они, вернувшиеся с войны, нарасхват были. К примеру, дочку свою, на фронте зачатую, Лев Викторович до ума не доводил. И сколько таких семян деторождения проросло, а сколько засохло на корню, это – на его совести. Но как бы там ни было, он всю свою отцовскую любовь на Тоню и Лену выплеснул, до капли. Елене, жившей вдали от отца и матери, помощи доставалось поменьше. Тоня – с рождения рядом, чуть споткнулась – папа, мама как костыли под мышками.