— Здравствуй. Это я.
— Насимов… знаешь, не звони. Устраивай свою жизнь. Без меня. Прощай.
Через какое-то время Нелька исчезла с родного квартала. Чтобы через пару лет оказаться в роли замужней дамы в Париже. Жена важной особы, наделенной особыми полномочиями и правами. Впрочем, у Нельки тоже был отдельный статус — пресс-секретарь представительства далекой южной республики в Европе.
Она и вела ту пресс-конференцию, на которой журналистам были даны разъяснения по поводу событий в Ущелье Трех Кишлаков.
* * *
— Эй, Адам, хочешь, сделаю минет? — девка была страшна, немыта и беспечальна. Как первородный грех. Дядя Жора, кому адресовалось предложение, должен был соответствовать перед двумя бойцами, с интересом наблюдавшими за разворачивавшейся сценой.
Дядя Жора с Деминым и Вахабовым пробирались в Астрабад. Насимову не хватало информации о том, что же все таки происходит в Ущелье.
Разведгруппа расположилась на отдых недалеко от кишлака в кустах у реки Оксу. Наверно, разведчики слегка расслабились. Внутри Ущелья им никто, во всяком случае, пока, не угрожал. Существовали, впрочем, в Ущелье и вооруженные люди из числа тайных боевиков наркомафии. Но с ними пока никаких контактов не было. Поэтому бойцы, умывшись ледяной речной водой, от которой ломило кисти рук, беспечно валялись под раскидистой ивой, когда перед ними нарисовалось это странное существо. И первой фразой Дяди Жоры было:
— Ну, ты, бля, Ева! — а Демин удивленно спросил в пространство, — Откуда это чучело возникло?
— Теряем бдительность, бойцы, — досада явственно чувствовалась в голосе прапорщика. — Как-то она уж очень незаметно подползла.
— Не бойтесь, я хорошая. Умида меня зовут. Я из Астрабада иду.
— А куда идешь и зачем?
— В Астрабаде, те, кто еще живы, попрятались по своим норам. Боятся. А я не боюсь. Скучно мне. И кушать нечего.
Дядя Жора решил поплотнее побеседовать с Умидой. Она хоть и была не совсем в себе, что-то знала и могла оказаться полезной.
Умиду в Астрабаде знали как джаляб Умида, что по-простецки переводится, как прошмандовка Умида. Хотя жизненный путь Умиды начинался в иной ипостаси. Она хорошо отучилась в школе и уехала в столицу, чтобы поступать в институт. В общаге пединститута, наивную и добрую горянку быстро вовлекли в разухабистую студенческую жизнь. Соблазнов для девчонки, ничего еще в жизни не повидавшей, было выше крыши. Отчего крышу очень быстро снесло.
Умида красавицей в институте не считалась. Но приятное с мелкими, но правильными очертаниями, лицо было от природы ярким безо всякой косметики. Да и фигурка под просторным национальным платьем тоже угадывалась без очевидных изъянов. А когда по совету более искушенных сокурсниц, на первую стипендию были приобретены более современные шмотки, стала очевидной высокая грудь, рвущаяся из-под кофточки и стройные изящные ножки. В обновке Умида застеснялась и раскраснелась, придя на занятия. И еще больше похорошела. В таком состоянии ее и приметил один городской орел с третьего курса. Осмотрев Умиду с ног до головы, чем окончательно вогнал ее в краску, орел побился с двумя другими пернатыми, что птичку он сумеет очень быстро закогтить и с победительным клекотом стал нарезать круги, в центре которых была наивная девочка Умида из Ущелья Трех Кишлаков. Был ли орел убедителен в своем вранье или нет, сказать затрудняемся. Зато другое знаем достоверно: задурить голову Умиде ничего не стоило.
На исходе первого курса Умида родила ребенка в туалете общежития. Верней, ей показалось, что родила. На самом деле случился выкидыш на шестом месяце. Умида сидела на полу возле унитаза, где в крови и испражнениях плавал ее несбывшийся ребенок. Дальнейшее было, как в тумане: милиция, деканат, позорное исключение из института и не менее скандальное возвращение в родные палестины. Надо ли говорить, что нашкодивший орел испарился, точней, если придерживаться птичьего лексикона, воспарил в заоблачные выси, откуда опасливо следил за развитием событий.
Отец Умиды — Закир — суровый толстый заведующий продовольственным складом местного сельпо, первую неделю по возвращении Умиды домой лупил ее чем попало, как только девчонка попадала в поле зрения его налитых кровью, по-рачьи выпученных по случаю избыточного кровяного давления, глаз. Видимо, в этот момент и произошло окончательное превращение скромной хорошистки Умиды в позорное пятно славного кишлака Астрабад. Закир, в конце концов, доведенный до кипения соседскими пересудами и неадекватным поведением дочери, отказал последней в доме, и кривая Умидиной судьбы плавно перешла в штопор. Каждый вечер, извозившись в дешевой косметике до состояния первобытного воина в боевой раскраске, Умида прогуливалась по главной улице Астрабада в поисках пропитания и выпивки. Зачастую ее дикий макияж дополняли синяки и кровоподтеки от негалантных кавалеров.