Его подчиненные тоже изменились. Не было прежнего всеобщего разгильдяйства и глупости, удручавших полковника в гарнизонном стоянии. Опасность, исходившая из котловины Ущелья, подтянула всех.
Хлопот в оцеплении хватало. С самого первого часа, как полк занял свои позиции, Лунев знал, что должен делать. Поэтому, когда перед его позициями появилось население кишлака Октерек, сомнений он не испытывал и позже муки совести не терзали его. Он знал, что должен поступить именно так. И то, что его внутреннее ощущение правоты, подтверждалось категоричными директивами вышестоящего командования, гарантировало полковнику Луневу спокойный, хотя и чуткий, сон короткими жаркими ночами. Такую же, если не большую убежденность в правоте, Лунев испытал, когда ему доложили, что по дороге от Октерека в сторону блокпоста движется группа вооруженных людей в военной форме. Еще не выйдя из штабной палатки, он уже знал, что это разведчики из роты Насимова. Понимал он также, что самого Насимова среди них нет. Он ошибся только в одном: он думал, что сдаваться ему на милость придет больше разведчиков.
Нельзя сказать, чтобы все военные, державшие периметр зоны, были столь же бестрепетно убеждены в том, что их действия правильны, верней, оправданы сложившейся обстановкой. В соседнем полку один из старших штабных офицеров однажды ночью застрелился из своего табельного оружия. Среди солдат были попытки дезертирства. Впрочем, это большого беспокойства не вызывало, поскольку все дезертиры были моментально отловлены. Это было несложно, особенно, если учитывать, что кольцо было трехслойным и последним кольцом, этаким заградотрядом, стояли части внутренних войск. А после того, как дезертиры по законам военного времени были мгновенно осуждены на большие сроки заключения, попытки дезертирства сошли на нет.
Постепенно среди высшего командования стало крепнуть понимание, что именно полковник Лунев лучше всех справляется со своими обязанностями. А, поскольку, там, наверху, было инстинктивное понимание, что от этой тайной операции в горах лучше держаться подальше, ибо не было уверенности, что тут пахнет лаврами, то и получилось, что, когда генерал, возглавлявший эту операцию, получил возможность слечь по болезни, он это и не преминул сделать. Поэтому не было ничего странного в том, что однажды Лунева срочно вызвали в столицу, где в обстановке, начисто лишенной всякой торжественности, обыденно и чуть ли не между делом, назначили командующим всей армейской составляющей этой операции. Само собой, ему повысили, и существенно повысили, должностной оклад и в конце, после почти гипнотического сеанса заклинаний о необходимости строжайшей дисциплины, высокой бдительности, Луневу туманно пообещали в недалеком будущем, в случае успешного завершения операции, генеральскую звезду и дубовые листья в петлицы. Полковник изобразил соответствующие случаю эмоции. Впрочем, сделал это весьма корректно и сдержанно, как и подобает суровому воину, а не паркетному шаркуну. После чего, выкатился из Генштаба.
Едучи из столицы в "уазике" назад в Ущелье, он немного удивил своего водителя. Лунев почти всю дорогу прикладывался к заветной фляжке, практически не закусывал, а, кроме того, периодически фыркал и посмеивался. И, чем больше надирался, тем смех его был громче и продолжительней. Заключительный взрыв смеха был завершен и подчеркнут несколько пренебрежительной фразой: "Ну, вот, облагодетельствовали. Это твой Тулон, полковник". После чего, полковник почти сразу вырубился и проспал остаток пути. Прибыв в расположение своего полка — а произошло это уже поздней ночью — полковник на автопилоте прошел в свою палатку и завалился спать.
Лунев в рамках своих расширившихся полномочий завел обыкновение постоянно инспектировать остальные подчиненные ему полки. Его родной полк по-прежнему был на его попечении. Более того, ставка (ведь позволительно местоположение старшего офицера, наделенного генеральскими полномочиями, называть ставкой?) по-прежнему была в расположении его полка.
В этот день Лунев полетел на вертолете в расположение полка, занимавшего позиции напротив, то есть вокруг насыпной плотины, подпиравшей водохранилище, нависавшее над Ущельем. Это направление его, как военного, беспокоило более всего. Водохранилище таило в себе стихию, которая была не подвластна воинским артикулам. Ведь, как ни странно, в мире грубой силы не было места другой силе — слепой и неистовой. Водохранилище было опасно прорывом — всесокрушающей лавиной воды, грязи и камней, которой нельзя приказать остановиться, или по-свойски, почти интимно, отправить на "губу". Оставалось только, как можно строже ее охранять.