Гессе охотно согласился, и мы, пройдя совсем немного дальше по рокаде, действительно обнаружили нормальный коридор, ведущий в глубину станционного блина.
Ужасом тут не сквозило, и мы бодро двинулись вперёд, мельком осмотрели ближайшие комнаты внутренней окружности. Как легко было предположить, здесь располагались жилые апартаменты.
Первая квартира показалась пустой и безликой, её явно никто не использовал, но потом мы набрели на некогда обитаемое помещение. Я с любопытством разглядывал вмонтированный в стену шкаф, сложенные на полках вещи, даже потрогал некоторые, жалея, что на мне перчатки и всё прочее, так что не смогу ощутить почти утраченную ауру чужого присутствия, но спорить сейчас с Гессе за право ходить без скафандра не тянуло. Я знал, что успеем ещё переругаться.
Человек озирался с куда большей нежели я холодностью. Неприязнь преобладала над любознательностью.
— Неплохо они тут устроились, — обронил он, отворачиваясь от широкой постели, накрытой переливчатой тканью.
Я промолчал, не желая разозлить его ещё сильнее.
Следующая каюта оказалась женской и меня почему-то поразил сам факт, хотя чего в нём было необыкновенного? Может, земляне тут работали, не меняясь сменой десятилетиями и вообще детей рожали, откуда нам было знать? Нам никто ничего не рассказывал.
На кровати, креслах, диванах лежали платья и другие принадлежности дамского туалета, словно владелица всего этого богатства собиралась на вечеринку и никак не могла выбрать достойный наряд. Я погладил усыпанный мелкими цветами шёлк ближайшего, но заметив выражение лица Гессе, отдёрнул руку.
Представил мой напарник, как беспечно веселились эти люди? Наверное, конкретно они, не провинились перед нами в главном грехе — решение ведь принимало правительство, но радостно петь и плясать, щеголяя атласом и кружевами, когда там внизу шла борьба за выживание, с нашей точки зрения всё же не стоило. Так я понял горький блеск глаз и складку меж бровей. Шлем немного отсвечивал, но физиономию приятеля я различал хорошо.
— Пошли! — сказал он угрюмо. — Наверное, главный пульт, рубка или что там у них в самом среднем блине и в центре, ну чтобы подальше от краёв.
— Логично! — ответил я. — Идём.
Здесь без лифта обойтись не удалось. Мы искали лестницу, но то ли её вообще не водилось, то ли мы утратили немного представление о местном рациональном и совершенно безумном пространстве, но пришлось зайти в обширную кабину и замирая от волнения нажать клавишу среднего этажа. Пол под ногами дрогнул и почти сразу застыл — ехать-то было недалеко.
Наружу мы выглядывали с опаской, но ничего не случилось. Тут царила та же чистенькая безликая пустота, как и везде кроме некоторых осмотренных нами кают.
Коридор выглядел немного иначе прежнего, и первая же встреченная комната подсказала, что мы на верном пути. Приборы, рабочие пульты, просто столы — перед нами предстала контора или рубка управления какими-то функциями, хотя непохоже, что конкретно связи. Внутрь мы не вошли, двинулись дальше, но до радиостанции или салона коммуникаций так и не добрались.
В следующей комнате не было сложного оборудования, напротив, всё содержимое поражало взгляд помпезной отстранённостью от мира техники: кресла, стол и хорошо узнаваемое знамя человечества на дальней стене. Камерный конференц-зал для руководителей? Пожалуй, но не убранство, овеществляющее немалые претензии, в первую очередь привлекло наше внимание и даже не огромный дорогой флаг, а маленький человек, сидевший в председательском кресле.
Глава 19
Строго говоря, это был нормального размера человек, мелким он выглядел из-за места и помпезности обрамления — самого дурного тона предстал перед нами интерьер. Может быть ещё и потому создавалось такое впечатление, что мёртвые вообще смотрятся как-то незначительнее живых.
Я разглядывал его с лёгким удивлением, а Гессе зрелище не на шутку потрясло. Он со свистом втянул в себя воздух, потом так же театрально выпустил родную атмосферу наружу, я машинально придвинулся к нему, чтобы подхватить, если вдруг надумает валиться в обморок. Обычно впечатляют кроваво-расчленённые тела, а тут всего-навсего наблюдалась мумия в парадной судя по обилию ненужной ерунды форме. Делов-то. Хотя…
Откинься мужик при наличии живых товарищей уж не оставили бы его вот так на виду, не совсем же они ненормальные. Все сохраняют понятия об уважении к мёртвым. Впрочем, глядя на их пушки, я сомневался в здравом рассудке обитателей станции. Велика беда неприбранный труп, когда внизу на планете бродят и занимаются своими делами миллионы приговорённых к уничтожению. Какой повод требовался землянам для того, чтобы пустить в ход орудия? Я не знал, а наблюдатели приказа не дождались.
— Ты в порядке? — спросил я, созерцая сквозь стекло шлема выпученные глаза и разинутый рот товарища.
Он сглотнул и только тогда догадался захлопнуть пасть.
— Мёртвый землянин… Землянин мёртвый…
Звучало логично, но убедившись, что падать Гессе передумал, я решил не трястись над ним, а заняться, наконец, делом. Достаточно мы крались по станции, шарахаясь от каждого угла. Теперь телодвижения такого рода утратили смысл. Я раскрыл шлем, потянул носом сухой немного стылый воздух, а потом окончательно выбрался из скафандра, хотя теоретически мне требовалась для этого помощь.
Гессе наблюдал за моим своеволием, но не ругался и не протестовал. Пока он не вспомнил командные слова, я решил действовать. Стряхнув с себя остатки костюма, как был в носках, подошёл к столу, за которым расселась мумия и первым дело потянул к себе лежащую перед носом мертвеца папку. Издали она не бросалась в глаза, поскольку сливалась со столешницей фактурой и цветом, но я-то глазастый, сразу заприметил эту важную деталь. Внутри обнаружились запаянные в прозрачное вещество страницы, исписанные от руки старческим, но вполне твёрдым почерком. Завещание надо полагать.
Так всё это выглядело странно, что я, не начиная читать, ещё раз, уже вблизи обозрел труп, втягивая в себя его пустой запах. От чего умер это человек, я наверняка бы сейчас не сказал, но мог уверенно утверждать, что перед кончиной был он очень стар. Людей такого возраста не привлекают к работам на станциях и вообще в поле. Собственно говоря, они в реальном, а не вымышленном мире управляют разве что инвалидным креслом. Заслуженный отдых — вот как это называется. И какие выводы можно сделать, беспристрастно обозрев картину, представшую нашим глазам?
За спиной прогрохотали тяжёлые шаги, но я не оглянулся. Кому тут ходить было кроме Гессе, а он свой? Я вообще не ощущал на станции ничего живого. Примерно так мы и предполагали, только мы-то думали, что экипаж отозвали на Землю, а их похоже, бросили умирать здесь наверху, как и нас внизу. Теперь следовало разобраться — почему?
Поскольку ответ на этот вопрос был прямо передо мной, я опустил глаза и принялся читать. Напарник напирал на меня бронёй, пытаясь глядеть через плечо, и я сказал ему раздражённый этим запоздавшим упрямством:
— Сними кастрюлю, да и прочий бандаж. Ни к чему это всё, тут нормально.
— Это если он умер не от заразы! — ответил мой героический спутник внутри костюма, но я расслышал и без наушников.
— Нет, тут другое. Детали подождут, давай разбираться в сути дела, и не спорь со мной. Я лучше знаю.
Ну да, командиром был он, только какое это имело значение? Гессе проворчал что-то нелестное, чего я предпочёл не услышать, но послушно хотя и опасливо открыл шлем, а потом с моей помощью освободился от костюма. Глядя на его ноги в таких же как у меня милых носочках, я сказал, сам дивясь внезапно пробудившейся заботе:
— Надо будет тебе ботинки подыскать, прохладно здесь, замёрзнут копыта. Пока мы найдём в этой махине аптеку и прочитаем по складам инструкции, соплями весь обвешаешься.
Он не ответил, потянулся к папке, но я схватил её первый и не собирался отдавать. Пусть лучше он через моё плечо смотрит, а не наоборот: он ростом выше.