Когда в охрипших слегка за годы бездействия динамиках зазвучал знакомый голос Чайки, даже я расплылся в улыбке. Казалось, лишний век пробежал с той поры, как человек провожал нас в историческое путешествие.
Переговоры вёл Гессе, я лишь находился рядом, слушал торопливые реплики, предоставлял, как люди вновь поднимутся к свету из наших катакомб и знать не узнают, какой избежали беды. Меня накрыла тихая сентиментальная нежность, и я мечтательно созерцал потолок, но не пропустил ни единого слова беседы и готов был поклясться, что иные из произносимых фраз относились к разряду условных. Лёгкая смена интонаций, растущая глубина голоса рассказывали так много тому, кто привык жить настороже. Конечно, разумно со стороны Чайки было предположить, что его посланники могут оказаться в плену и, буде возможность, хотя бы так дадут знать о своём бедственном положении, вот только мы не в плену находились, и меня этому коду научить забыли.
Конечно, я сделал вид, что ничего не заметил. Стекляшки мозаики постепенно укладывались в цельную картину.
Гессе, закончив разговор, выглядел взвинченным и при этом опустошённым. Рвали его, рвали на части непрошенные гулкие чувства. Билась внутри боль, я, пожалуй, слышал её запах, но ни о чём не спросил, предлагая приятелю честно открыть свои беды. Я наблюдал за ним с добродушной улыбкой, но внутри нечего не ощущал: ни холода, ни тепла. Прохладная пустота собственной души завораживала.
— Ну вот, теперь мы тут главные, — сказал я весело. — Будем изучать станцию смотреть записи и передавать всё что можно на планету. Куча работы. Но и времени у нас много, я так понимаю, нескоро ещё люди построят новый корабль, который сможет забрать нас домой.
— Да, — хмуро ответил Гессе, глаз он так и не поднял. — Хорошо, что ты сам догадался, я всё прикидывал, как тебе об этом сказать.
Я не знал, смеяться мне или плакать от идиотизма ситуации, потому ничего делать не стал.
— Поешь, — предложил искренне о нём заботясь. — И надо нам поспать. Путешествие выдалось кратким, но нервным. Здесь мы всего несколько часов, а я уже утомился.
— Я не голоден, — ответил напарник, а вот вздремнуть не прочь. — Пора определиться с местожительством. Вся станция теперь в нашем распоряжении.
Я шкурой чувствовал, как хочет он остаться один.
Мы вместе как добрые друзья отправились в жилой блок и выбрали себе по каюте. Гессе наскоро пожелал мне доброго сна и ушёл к себе. Оставшись один, я осмотрел комнату, заглянул в пустой шкаф, ни ботинок, ни одежды там не обнаружил, но решил, что облегающий трикотажный костюм, который мы надели под скафандр и так смотрится неплохо, а ноги у меня не мёрзнут. Где-то в недрах станции наверняка хранились запасы всего необходимого, отыскать их не составило бы труда, но я поленился.
Спать я, конечно и не думал. Лежал и ждал, размышлял заодно о разных разностях, чутко прислушиваясь к тому, как трудолюбиво Гессе старается провернуть то, что велел ему Чайка и при этом ничем себя не выдать. План наверняка составили ещё на планете, а по связи мой дорогой напарник получил окончательное «добро». Что он сейчас делал, пренебрегая драгоценным отдыхом? Ну я примерно догадывался.
Притворяться беспечно дрыхнувшим я позволил себе довольно долго и перестал, когда копошение затихло. Кажется, пришла пора разобраться с нашими противоречиями. Я вышел в коридор и буквально столкнулся с человеком. Верёвка в его руках заставила меня удивлённо вскинуть брови:
— Ты решил повеситься? Не слишком удачная идея.
— Это для тебя.
— Я решил повеситься? Не припомню такого намерения.
Его моя беспечность рассердила, а заодно вогнала в смущение. Он зло раздул ноздри, но в глаза так и не взглянул. Объяснил, произнося слова механически, как заводная кукла:
— Твоя еда осталась на нашем корабле, надо достать её, пока не испортил забортный холод, ну или солнечный свет. Я нашёл длинную верёвку, чтобы ты мог привязаться, когда пойдёшь за контейнером.
— Очень разумно, — одобрил я.
— Скафандр уже там, у тамбура.
— Ты отлично потрудился, — сказал я искренне.
Он едва не взглянул мне в глаза, удержался в последний момент. Я же на всякий случай широко улыбнулся.
Мы шагали рядом, словно братья. Я считывал чувства Гессе. В принципе и так всё было понятно, но я хотел впитать сочные рефлексии, до последнего стона. Никогда не думал, что огребу столько удовольствия. Это получалось как в сексе, только гораздо лучше: дольше, тоньше и пронзительнее.
— Знаешь, — сказал я, придав голосу задумчиво-задушевные нотки, — перед тем как заснуть я всё думал о той цивилизации, что была на планете до нас. Эти неведомые нам люди погибли, так же как теперь исчезла из обихода Земля. Почему? Это ведь очень важный вопрос, можно сказать — основной. И знаешь, что пришло мне в голову? Вдруг вампиры — это не просто так. Не эпидемия или проклятье, а тест. Проверка на вшивость как говорят в определённых кругах, и те, кто её не прошёл однажды неизбежно терпят поражение.
— Зачем? — спросил Гессе тихо.
Неопределённо прозвучало, но я понял. В любом случае ведь гнул свою линию, а не подводил чужую черту.
— Ну я пока точно не знаю, точные выводы можно сделать позднее, но кое-какие соображения есть. Иногда людей надо поставить в откровенно пиковые обстоятельства, чтобы понять, что с ними так, а что нет. С людьми, я имею в виду. Слишком много они делают ошибок и неоправданно тяжелы бывают последствия.
— А мы, современные жители этого мира? Нам ведь задали эту задачу.
— Да, и теперь, когда исчезли надзиратели и в стене нашей общей тюрьмы появилась первая брешь, маленький клочок надежды, пришла пора озвучить ответ.
— И каков же он?
— Ну вот сейчас всё и выясняется, — просто сказал я.
На Гессе больно было смотреть, он неподдельно мучился, а я делал вид, что не замечаю его отчаяния и страха, хотя как он мог в это поверить — даже не знаю. Наверное, дошёл до некого предела, полностью отключил лишнее, чтобы сосредоточиться на главной задаче.
Скафандр действительно лежал возле переходной камеры. Я надел его, хотя поначалу думал, что не стоит. Жила во мне маленькая мстительность, пусть это, говорят, и нехорошо. Ну да я всегда был тем ещё гадом и не собирался меняться ради всех человеческих приятелей на свете. Я демонстративно не обращал внимания на Гессе, пока облачался в защитную одежду, деловито забирал верёвку, переступал желоб герметизации, позволял прозрачной плите отделить меня от человека. Повернулся лишь когда скрипнул механизм блокировки. Почему-то я сразу узнал этот звук, хотя и не слышал его прежде.
Гессе теперь смотрел на меня прямо. Набрался храбрости быть напоследок честным. Он тяжело дышал, я хорошо различал звуки даже через это толстое стекло.
— Ты не вернёшься, — сказал он хрипло, сглотнул так судорожно, что кадык едва не вспорол кожу. — Мне придётся провести здесь много лет, и я единственный, кем ты мог здесь питаться. Пойми. Так надо.
— С самого начала задумали этот фокус? — спросил я. — Ну давай тогда я останусь здесь один вместо тебя. Я к тому же крепче и проживу дольше.
Он отрицательно мотнул головой.
— Голодный ты сойдёшь с ума и разнесёшь станцию на куски, а она нужна нам. Нашему миру. Это наше будущее, всей планеты. Здесь технологии, знания, возможность по-настоящему выйти в космос.
Он говорил горячо, торопливо, болезненно щурился и сжимал кулаки. Волновался неподдельно и убеждал более себя чем меня. Меня-то было уже поздновато, не так ли? Организаторы всей аферы пошли на двойной риск и выиграли. По их представлениям.
Люди крепко держались за свои истины, но я не очень-то их осуждал. Сам был такой же. Я шагнул ближе к стеклу, и Гессе дёрнулся, сорвано крикнул:
— Не вздумай ломиться обратно на станцию! Здесь есть механизм катапультирования, попробуешь ломать дверь, я его включу.
Я улыбнулся.
— Гес, я просто хочу попрощаться. Не думай, что осуждаю тебя или Чайку. Вы ведь просто выполняете свой долг, а так ничего личного не происходит. Не так ли?