Должно быть, он ожидал истерик, гнева, проклятий, отчаяния, но я-то знал, что кроткой покорностью сумею ранить его куда сильнее. Играть в подлянку — так играть по-взрослому. Не я первый начал. Гессе судорожно сглотнул, и я побоялся, что ещё подавится ненароком и мне придётся действительно ломать дверь, чтобы на прощанье похлопать этого олуха по спине, но обошлось.
Я неспешно разоблачился и аккуратно зацепил скафандр за рычаг трелёвочной петлёй, чтобы не унесло даром в открытый космос.
— Оставлю это здесь. Тебе может пригодиться, а мне ни к чему. И да — так получится быстрее.
Бесхитростный трагизм моих слов всё же пронял беднягу напарника. Он откровенно сломался. Я увидел, как исказилось неприкрытой болью лицо, крепче сжались кулаки и поползла по щеке такая странная и неуместная сейчас слеза.
— Прости! — пробормотал он. — Я правда, не хотел от тебя избавляться, но обязан выполнять приказ. Ты был хорошим другом.
— Ну да и контейнер, якобы набитый консервированной кровью, на деле — пустой ящик. Так бы вы и стали рисковать всем проектом, размещая на борту лишний груз.
Задерживаться не тянуло. Я опасался испортить подлинную красоту момента. Кроме того, никогда не любил мелодрам. Или мы сейчас разыграли трагедию? Мы ведь оба были правы. Каждый по-своему, как и положено в этом жанре.
— Не вини себя, Гес. Ты всё сделал как должно, и я совершенно не держу зла и давай уже выпинывай меня наружу, а то скоро рассвет. Никогда не прощу себе, что пропустил это грандиозное зрелище.
Он хотел ещё что-то сказать, открыл рот, но не издал ни звука, сухо кивнул, словно я выходил ненадолго за хлебушком, отвёл взгляд и утопил нужную клавишу. Внешние створы начали движение. Пожалуй, стоило предварительно откачать воздух из переходной камеры, но вероятно, с точки зрения Гессе это было слишком жестоко для нас обоих.
Воздух со свистом рванул прочь, меня кинуло в сторону пустоты, прижало к узкому ещё проёму, но к тому времени, когда заслонки разошлись достаточно широко, давление почти исчезло, и в открытый космос я выплыл торжественно и величаво.
Остаточный сквознячок подтянул к пустому кораблю, принёсшему меня сюда наверх, но мысль привязаться к нему выданной для другой цели верёвкой и впоследствии качественно действовать Гессе на нервы даже не пришла в голову. Я вообще забыл об этом человеке, да и о прочих людях тоже.
Передо мной величаво и просто зияла, сверкая звёздами, ночная мгла. Огромный мир, так скудно наполненный светом, что бархат его тьмы трогал до слёз. Я не плакал. Я и не дышал, инстинктивно задержав в груди последний станционный вдох. Растягивал великолепный момент в вечность. Каким прекрасным показался космос без вуали атмосферы, без стёкол шлемов, во всей мощи неудержимого вампирского зрения. Никогда не наблюдал ничего лучше.
Пока я любовался вселенной, станция отплыла прочь, хотя вроде бы и не должна была, но я не заморачивался больше этой ерундой. Я развернулся и посмотрел на планету. Она тоже очаровывала, тихо дремлющая под тонким кокошником зари. Красивая. Моя. И я подумал, едва не рассмеявшись от величия своих помыслов, что те облажались и эти, а нам, оставшимся, облажаться нельзя, потому что мы, быть может самые последние разумные существа во вселенной, приютившиеся здесь посреди великого космоса. Единственная надежда настоящего осмысления великолепного мира. Знаменательно? Ну и ладно. Реально же не придётся к этому привыкать.
Пустота не держала, отказывая в настоящей опоре, а планета властно звала к себе, и я не стал сопротивляться неизбежному. Я подтянул ближе волшебные нити, и горизонт, хоть и был он здесь непривычно крив, подхватил меня, упруго придерживая, готовый вновь принять в свою обитель. В мой мир, где из жалкого червя, забившегося в тёмную нору, я превратился, пройдя незаметно все стадии гонений, в сияющее великолепие имаго.
Ну, прозрачные крылья не выросли, это да, зато я точно знал, что и так вернусь невредимым на планету, где вместе с людьми постараюсь исправить чужие ошибки и не совершать своих. Воскресить надежду и построить мечту. Обрести настоящий приют, а не презренные катакомбы в карантине. Я неслышным метеором собирался лететь домой. Теперь уже окончательно домой. Я прошёл предложенный кем-то суровый тест, и канувшая в Лету Земля наконец-то меня отпустила.
Глава 20
Нда… Опьянение полной свободой слегка выветрилось, оставив на дне соображения осадок здравого смысла. Красиво позависав в пространстве и насытив душу несомненным величием момента, я вспомнил, что на планету всё же возвращаться надо, причём самому, без посторонней помощи, и, честно сказать, слегка струхнул. Не то чтобы испугался до потери соображения, но внезапно ощутил себя очень маленьким на фоне огромного великолепия миров внизу и наверху.
Я судорожно подтянул нити горизонта, только что пальцами их не пощупал, чтобы убедиться в содействию и понимании. Они никуда не делись, уверенно держали меня над планетой, оплетая не то чтобы силой, скорее благополучием, так что я чуть успокоился.
Сам ведь затеял этот выход в открытый космос, так что и последствия заслужил. Шутка, бесспорно, удалась: оставшийся на станции Гессе наверняка сопли и слёзы по морде размазывал, не только скорбя о потере замечательного товарища, но и смакуя угрызения совести. Он ведь приложил руку к моему выдворению наружу, пусть приказ отдавали и другие. Я слегка позлорадствовал. Больше для того, чтобы отвлечься от пустоты и высоты, чем удовольствия ради. Отомстить как следует я собирался позднее.
Пока что мне отчётливо хотелось обратно, я всерьёз прикинул, что надо бы догнать станцию (недалеко она и болталась), постучаться в створы, а то и попробовать открыть их уже известным мне способом. Вряд ли Гессе оставил блокировку на прозрачной двери. Я вполне мог проникнуть внутрь, спереть где-нибудь простыню и гоняться за моим бывшим (я его разжаловал) напарником, изображая грозное карающее привидение. Ещё интереснее было бы тайно бродить по коридорам, пугая Гессе шорохами, вздохами и прочими инфернальными шумами. Я бы не отказался от любого разумного удовольствия, я тот ещё гад и никогда своей натуры не скрывал, но сейчас следовало отделить камерную истерику от общей задачи выживания и заняться делом, а не рефлексиями. Вернуть себе сначала ум, потом нервы, а там и предпринять что-то полезное для общего благополучия драгоценного меня.
Если я рвался вернуться на станцию, так не следовало быть идиотом и уходить. Я ведь давно заподозрил, что от меня захотят избавиться. Мог остаться. Дать Гессе по черепу и постепенно день за днём объяснить ему, что способен длительное время обходиться без крови, которую они мне так с собой и не дали. Он бы мне, конечно не поверил, но регулярно получая по тыкве, рано или поздно разделил бы мою точку зрения. Я бываю весьма убедительным, когда блюду свою выгоду, да и физическое превосходство над биороботом вычислил ещё во времена совместных тренировок.
Такие дела… Ну ушёл так ушёл. Имел на то соображения.
Самым выразительным исходом наших разногласий послужила бы моя безвременная кончина в чёрной страшной пустоте. Я бы всем доказал, что благородный вампир готов пожертвовать собой, ради процветания осиротевшей части человечества. Храбро шагнуть в гремящую бездну, чтобы продемонстрировать величие изменённой души.
Но!
Так бы люди и рассказали нашим и «ихним» о моей великолепной самоотверженности. Замяли бы этот эпизод и дело с концом. Сами предстали перед нынешним и будущими поколениями белыми, пушистыми и отважными, а от меня бы и памяти не осталось. Пусть я гад, но люди ничем не лучше: а то я их не знал на протяжении нескольких веков!
Я не стремился ни в бездну, ни в забвение. Я хотел жить. Сегодня так же, как и вчера. А вот умирать не хотел совершенно.
Пострадав немного в великой пустоте космоса, я начал понемногу приходить в себя и мыслить практически. Для начала осторожно огляделся, попробовал ощутить все части своего тела и нашёл их на законных местах. Ничего не взорвалось и не отвалилось, хотя давление вокруг практически отсутствовало. Осторожно пошевелив пальцами, я понял, что они слушаются и только теперь обнаружил, что всё ещё сжимаю правой рукой выданную мне Гессе верёвку. Ну хоть её с собой забрал — решил с философской простотой в довесок к обычному ехидству — и этот мудак за отсутствием реквизита там с горя не повесится.