– А кого выкинуть? Может, ты останешься?
– А ты кого поставил? Ну-ка, скинь мне… – Командир второго взвода, Савчук, треснув липучкой вытащил планшет. – О, конечно… Кто ж еще-то на холяву боевую смену получит…
– Игоорь. – почти нормально, без привычного высокомерия взмолился эстонец. – Меня, может, на этот раз утвердят. Давай не буудем.
– Ага, утвердят тебя пшеки. Хотя чем черт не шутит… Слышь, Томас, давай так – если тебя утверждают, ты меня на первый передвинешь. Лады?
– Если меня утвердят, я тебя куда хочешь пере-двину. Но по Пыштыыму отработтаешь на своем взводе, о'кей?
– Ладно. – Савчук поднялся из кресла оператора, заполняя собой едва не весь объем командирского поста. – Картинки не будет, да, Томас?
– Игорь, латтно тебе. Я с федеральным секьюрити беседовал – там все тихо десятть лет уже, а этим смены если закрывать, то проще не работтать тогда.
– Да ладно, я че, не понимаю, что ль… Все. Пойду взбодрю дармоедов.
– Давай, давай. А то расслабились уже, – благостно улыбнулся эстонец, провожая взглядом сослуживца.
Удостоверившись, что сэконд покинул штабной трейлер, эстонец вытащил из планшета флешку и сунул ее в ридер нештатного лаптопа. На экране вылезло окно какой-то навороченной программы, но эстонец, похоже, неплохо шарил в этой кухне: недолго подолбив по клавишам, он удовлетворенно откинулся в кресле Командира, слушая, как из мелких динамиков лэптопа раздается резкий и крикливый, но вполне узнаваемый голос сэконда: «… гнущая пальцы черножопая сучка, она вроде как не очень-то и сучка, не хуже нашего абрека по бабам угорает…»
Коридор, типичный коридор военного заглубленного сооружения – грубый бетонный пол, шаровая краска на стенах, беленый потолок с решетками светильников. Метра три, может, с половиной; уходит вниз. Обычные ступени, никаких металлических трапов – значит, неглубоко. Луч фонаря утонул в непроглядном мраке лестницы.
Человек вернулся в электрощитовую и какое-то время пристраивал металлический хлам в состояние легко нарушаемого равновесия, вдруг кто сунется по следу. Перевесил волыну на подмышечную петлю, попробовал вскинуть, одновременно сдергивая переводчик – вроде нормально. Вздохнул, словно перед погружением, мазнул по облупленным стенам невидящим взглядом и исчез за бронестворкой. Какое-то время из-за металла двери слышались глухое лязганье и легкие удары, потом все стихло, и подвал столовой наполнился привычным могильным безмолвием.
Лестницы хватило всего на три пролета, и узкая дверь, занимавшая всего половину ширины ступенек, выглядела еще уже. На ее поверхности, покрашенной с виду не больше года назад, не было ни ручек, ни каких-либо запорных приспособлений. Задержав дыхание, человек толкнул дверь и облегченно выдохнул – броневая створка, подавшись, тяжко цокнула по раме и отскочила немного больше, так, что теперь ее стало можно уцепить за торец. Резко дернув дверь на себя, человек быстро навел на расширяющуюся щель фонарь с пистолетом. Напрасно – за дверью мирно спал точно такой же коридор, и человек спокойно шагнул внутрь, захлопывая за собой мягко скользящую створку. Прихватив ее на полоборота точно такого же, как и наверху, штурвала, человек расслабленно двинулся дальше – тыл гарантированно чист.
Эта потерна оказалась куда длиннее; Ахмет насчитал четыре с небольшим сотни шагов, когда впереди обозначился конец – потерна обрывалась тупиком с точно такой же дверью, как и две предшествующих… Ага. По идее я сейчас должен быть под площадью. Слева-сзади – кагебэйка, администрация и военкоматовский ЗКП, справа и чуть впереди – заводоуправление и ЦЗЛ, вернее – их официальное бомбоубежище. Вычислительный центр я уже прошел, он щас сзади, шагах в ста…
Человек встал и замер, выключив фонарь и прислушиваясь к ватной тишине подземелья. Неподвижно висящий многие десятилетия воздух понемногу успокаивался, заращивая продавленную идущим человеком полосу турбуленции. Зрение, оставшись без сигнала на входе, немного повозмущалось, разбрасывая по сетчатке расплывчатые фигуры и полосы; наконец, на исходе третьей минуты, словно поняв бесперспективность своего занятия, фиолетово дернулось и отключилось. Слух упирался дольше, настойчиво транслируя гидродинамические шумы в сосудах и размеренный сердечный ритм, но в конце концов сломался и он, оставив в самом углу освобожденного внимания пульсирующую точку сердца. Словно проснувшись, человек осторожно пустил в нос тихий поток воздуха, кропотливо вылавливая из нежного ручейка едва нащупывающиеся пылинки информации… Здесь на самом деле тихо… Дальше – большое помещение, два… три уровня, типа зальчика, три двери… Ох ты, смотри-ка… человек удивленно наткнулся на четкую струю шинелей, асидола, кожаных портупей и «Шипра», такую свежую, что ее можно было легко принять за настоящий запах. Струя несет раскатистый грохот множества подкованных сапог, стремительный шорох шевиотового рукава, взлетающего к малиновой фуражке, далекий захлебывающийся стук судаевских автоматов, «Строиться, суки, строиться!», слабый-слабый, на грани слышимости, остервенелый лай, паровозное чуханье, «На-деж-да-а, мо-ой ком-пас земно-о-ой»… Внезапно этот насыщенный поток как-то раплылся и перестал удерживать в себе внимание, и человек почувствовал, что проваливается сквозь эти знакомые места ниже, туда, где наша тишина кажется оглушительной какофонией.