— Что? Что ты хочешь сказать? Потому что прямо сейчас ты не говоришь практически ничего, Люк, — сказала я, садясь, от раздражения забывая о своей наготе.
Он поднял голову, чтобы посмотреть на меня, слегка дёрнувшиеся губы выдавали веселье, которое не касалось его глаз.
— Полагаю, я хочу сказать, что я чертовски плох для тебя, — он сделал паузу, но воздух вокруг нас был тяжёлым, и я поняла, что мне говорить ещё рано. — И что для тебя было бы умнее вернуться в штаты... и забыть всё о том времени, когда ты рванула с каким-то покрытым шрамами убийцей в Бразилию.
О, старое-доброе «это для твоего же блага». Обычно это был придурочный способ сказать «охлади пыл».
Только я не думала, что Люк говорит правду.
Я искренне верила, что он чувствует, что мне лучше без него, но он был такого низкого мнения о себе.
Но у меня ещё было ощущение, что ключом является фраза «покрытый шрамами убийца». Даже не столько часть про убийцу, потому что это всегда было очевидно, с самого начала.
Думаю, дело было в его шрамах.
Думаю, дело было в его прошлом.
Думаю, через что бы он ни прошёл, он стал чувствовать себя недостойным.
И это было нелепо.
Но он никогда бы не поверил, что я говорю это серьёзно, потому что знал, что я не знаю его прошлого.
Проблема в том, что я обещала никогда не спрашивать.
Я сделала глубокий, успокаивающий вдох, удерживая его, а затем выдохнула.
Я бросила телефон и протянула руку, чтобы коснуться центра гадкого слова на его груди.
— Я никогда не буду спрашивать, — повторила я. — И это не важно.
— Ты этого не знаешь.
Но я знала.
И когда он открыл рот, чтобы всё мне рассказать, это не доказало, что я ошибаюсь.
Это было ужасно.
Это было тошнотворно.
Но это было не важно.
Поверит он в это или нет.
Глава 14
Люк
Мне было двенадцать лет, когда на меня впервые накинулась толпа. Все шестеро были друзьями моего отца.
Это был не первый раз, когда меня изнасиловали.
Этой чести я удостоился в семь лет, от дорогого отца.
Мама напилась и отключилась в другой комнате. Но даже если бы она была трезвой — какой никогда не была — она не потрудилась бы это остановить.
Так что, когда начинаешь свою историю с этих конкретных фактов, что ж, можно понять, что дальше не будет белых частоколов, горячего какао или воскресных готовок пищи.
Я был ошибкой, просто и ясно.
Я не был сюрпризом.
Я не был незапланированным благословением.
Я был чёртовой ошибкой.
Я не должен был появиться на этом свете.
Моей матери было тридцать четыре, когда меня зачали после недельной попойки, во время которой, должно быть, она забыла принять противозачаточные. О попойке я слышал прямо от неё.
«Чёртова текила — единственная причина, по которой существует твой тощий, сопливый зад».
Мне было пять, когда я впервые это услышал, конечно же, ничего особо не понимая в тот момент.
Часть с таблетками я додумал сам, несколько лет спустя, когда понял эту концепцию.
Но, да, я был частью эпичной лажи, которую она совершенно не хотела. Почему она не сделала аборт было за гранью моего понимания. Когда ты так против иметь детей, как она, и посвящаешь свою жизнь погоне за обещаниями, спрятанными на дне бутылок, я не мог представить, что заставило её решить родить меня.
Если говорить совершенно честно, был шанс, что она ничего не знала, пока не стало слишком поздно.
Это было чёртово чудо, что я не родился с эмбриональным алкогольным синдромом. Хотя, если честно, можно было поспорить о том, какой после этого остался урон. Конкретно в плане моих социальных навыков — или отсутствия таковых — моего самоконтроля и какой-то сильной склонность в сторону навязчивого поведения.
Но, чтобы быть справедливым к женщине, которая не заслуживала вообще никакой справедливости, всё это могло быть последствием насилия в моей жизни, а не количества выпивки, которую она употребляла во время беременности.
Мой отец, ну, он был как и любой другой придурок, которого я уничтожил, став взрослым. Это значило, что он в основном, помимо всего прочего, был невероятным чёртовым актёром. Вся его жизнь была ложью. Каждая его улыбка, каждое слово подбадривания, каждый хлопок по спине — всё это было маской, которую он носил, чтобы никто никогда не заглядывал глубже и не видел зла, скрытого прямо у поверхности.
К счастью, я мало что от него видел, когда смотрелся в зеркало. Если бы видел, что ж, скорее всего я бы давно воспользовался лезвием.
Я был похож на мать — высокий и худой, одни руки, ноги и торс. У меня были её тёмные волосы, её тёмные глаза, её скулы. Но челюсть, кто ж знал, откуда взялась. От какого-нибудь деда пять поколений назад или ещё что.
Но да, я лучше буду выглядеть как моя мать, испорченная, трусливая, эгоистичная сука, чем как отец — извращённый, гадкий, аморальный растлитель детей.
Я никак не мог описать, каково было в ту первую ночь, когда я пришёл домой из младшей лиги, сияя, потому что впервые выбил другого ребёнка, и моё лицо всё ещё было липким от мороженого, которое мы съели по пути домой.
Может быть, это был высший момент моей юности.
А за ним последовал низший.
Потому что мой отец не вписывался в «образец».
Обострение моего отца не было медленным.
Это не началось с непристойного разговора, не перешло в касания, затем в мастурбацию, оральный секс, а затем полноценный акт с проникновением.
Позже в жизни, во время краткой практики посещения терапевта, который для разнообразия не казался полным и крайним шарлатаном, я узнал, что, скорее всего, я не был его первой жертвой. Потому что практически все преступники действуют по возрастающей. Им приходится тестировать границы, убеждаясь, что их не поймают.
В какой-то момент от его рук пострадали другие маленькие мальчики.
И учитывая, что на момент моего рождения ему было сорок, оставалось несколько десятилетий и неизвестное количество страданий, прежде чем он наконец заполучил меня.
Маленького беззащитного меня.
Прямо под своей собственной крышей.
Удобную секс-игрушку, которую можно было заполучить в любое время, когда будет настроение.
А оно бывало часто.
Практически каждую ночь.
Начиная с той первой ночи, когда меня уткнули лицом в подушку, чтобы никто не слышал моих криков.
А я кричал.
Кричал, в этом и дело.
Я кричал так сильно, что ещё неделю казалось, что у меня стрептококк, что я прикусил язык так сильно, что он залился кровью, и говорить и есть несколько дней было невозможно.
Я кричал.
И плакал.
И молился, чтобы бог прекратил это.
Но он не слышал.
Я думал упомянуть об этом в воскресенье в церкви, ёрзая на скамье, потому что не важно, как я пытался сесть, было так больно, что слёзы щипали глаза. Я слушал слова о грехе и наказании, мой грустный, запутанный, преданный маленький разум пытался найти в этом смысл, пытался понять, что я сделал, чтобы заслужить такое наказание.
После этого я старался.
Быть хорошим мальчиком.
Зарабатывать высокие оценки.
Никогда не драться с другими мальчиками.
Выполнять свои обязанности без напоминаний.
Помалкивать.
Никогда не попадаться никому на пути.
Это ничем не помогло.
Видимо, мои грехи продолжались.
Как и мои наказания за них.
Вашим следующим вопросом может стать, как он заставлял меня молчать. В конце концов, в те времена, как ребёнок мог не знать, что отцу нельзя так к нему прикасаться?
Ответ был одновременно простым и сложным.
Для начала, давайте начнём со старого доброго: он был моим отцом.