— Смотрю на то, какая ты хилая, — он лениво провёл взглядом от моих рук, торчащих из громадных рукавов, до босых ног. — И на твои руки. Ну, и то, в каком виде ты на тачке рассекала, не умея нормально водить… — В его голосе зазвучала издевка.
— А то, какая у меня машина, тебя не смутило?
Я уперла руки в бока, сверля этого нахала взглядом, внутри всё закипало. Он не знал ровным счётом ничего! Но так легко делал выводы о моей жизни.
— Нет. Держу пари, ты свою красотку-машину разбила, а папочка отказался покупать новую, отдав старое ведро, на котором ты, естественно, не справилась с управлением.
Его слова ударили точно в больное место. Не в правду, а в ту самую рану непонимания и одиночества, которая всегда была между мной и отцом. Меня передёрнуло от ярости.
— Вы ничего не знаете! — вырвалось у меня, голос задрожал. — Ничего! И делаете выводы просто потому, что вам так удобно думать!
Я надулась, отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Стыд, злость и обида комом встали в горле. Через силу, стараясь говорить ровно, произнесла:
— Вы не могли бы дать мне вещи? Те, что были на мне я постирала…
Он оглядел меня с ног до головы, и в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое.
— У меня здесь больше нет вещей. Так что придётся тебе походить в халате, пока футболка и то, что там на тебе было, не высохнут.
Стиснула челюсти, но спорить не стала. Я видела вещи в шкафу! Плевать. Пусть так. По крайней мере, не голая.
Когда он, выпив чай, стал собираться, я снова, уже почти без надежды, спросила:
— Вы не могли бы… забрать мои документы из машины? Паспорт…
Он, натягивая куртку, обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.
— Да. Сегодня приеду и заберу. Если машина ещё там.
Он ушёл, и дом снова погрузился в тишину. Но на этот раз тишина была иной — тяжёлой, тревожной. Я слонялась по дому без дела, налила себе чаю, но не смогла пить. Нервы были натянуты, как струны.
В конце концов, я упала на диван, взяла пульт и включила телевизор, просто чтобы заглушить навязчивые мысли. Мелькали утренние шоу, реклама. Переключила на новостной канал.
И обомлела.
На экране была моя фотография. А рядом фотография отца, серьёзная, деловая. Диктор за кадром говорил ровным, обеспокоенным голосом:
«…продолжаются поиски Сони Герц, 20 лет, пропавшей в ночь на понедельник по дороге из загородного дома в районе лесного массива. Отец девушки, известный судья Станислав Герц, обратился в правоохранительные органы и организовал волонтёрский отряд. За любую информацию, ведущую к обнаружению Сони, назначена солидная денежная награда. По последним данным…»
Дальше я не слышала. В ушах встал оглушительный гул. Кровь отхлынула от лица, ладони стали ледяными и влажными. Меня ищут. Отец. И, конечно же, с ним Виктор. Они уже вовсю раскручивают эту историю, делают из меня «несчастную пропавшую», зазывают волонтёров… «Солидная награда».
Меня затрясло. От страха руки дрожали так, что я еле удержала пульт. Что они со мной сделают, когда найдут? Отец не простит побега. А Виктор… Я представила его стеклянные, ненасытные глаза, и меня чуть наизнанку не вывернуло.
Я сидела, сгорбившись, трясясь, пытаясь совладать с паникой, когда услышала за окном рев двигателя. Не просто звук подъезжающей машины. Это был яростный, агрессивный рёв, переходящий в визг тормозов.
Подбежала к окну. Тёмно-зелёный джип Тимофея ворвался на полянку перед домом на такой скорости, что казалось, он сейчас врежется в стену. Он затормозил в последний момент, подняв вокруг себя целую метель из снежной крупы. Дверь распахнулась, и из машины буквально вылетел Тимофей. Он с такой силой хлопнул дверью, что стекло в окне дрогнуло.
Его вид был устрашающим. Он не шёл. Он нёсся к дому, его лицо было искажено чем-то первобытным и яростным. Глаза… они не просто блестели. Они, казалось, светились изнутри мрачным, сконцентрированным огнём.
Он ворвался в дом, дверь захлопнулась за ним с грохотом. Я отпрянула от окна, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Он появился в дверном проёме гостиной, его грудная клетка тяжело вздымалась. Мужчина нашёл меня взглядом. И этот взгляд был подобен удару. Он обжигал такой ненавистью, что я почувствовала как кончики пальцев леденеют от страха.
— Ну-ка, скажи мне, кукла, — его голос был низким, хриплым, будто сквозь стиснутые зубы. — Как у тебя фамилия?
Он надвигался на меня, и я отступала, пока спиной не упёрлась в каменный выступ камина. Холодный камень впился в лопатки сквозь ткань халата. Он сверлил меня взглядом. Мрачным, безумным, читающим всё насквозь. Врать было бесполезно и невозможно. Язык прилип к нёбу.