Адский холод пробирал до костей после жаркого охотничьего домика. Я сама натопила печь сегодня пожарче. Не собиралась возвращаться домой. Зря. Они на это и рассчитывали.
Дорога была черным туннелем, прорезанным в чаще спящего, безмолвного леса. Мои фары выхватывали из тьмы лишь куски асфальта, покрытые ледяной коркой, и стволы сосен, стоящие по бокам как немые стражи. Запястья болели. Он сжимал их, когда пытался усадить меня рядом, и в его пальцах была не сила, а намерение. Сломать. Подчинить.
Я была не человеком в тот момент, а вещью, которая сопротивляется. Дура. Какая же я слепая, наивная дура. Отец смотрел на него и виделперспективного партнера, надежного человека.
А я, ему никогда не верила. Я боялась его. Но не видела зверя. Не видела эту тихую, ненасытную жадность в его взгляде, когда он смотрел на меня через стол.
Я и подумать не могла, что отец ослепленный перспективами решит подложить меня под него. Я знала, что стану разменной монетой но не думала, что таким образом. Я ведь должна была просто подготовить дом для поездки отца с партнерами по работе на охоту… Закончила поздно и легла спать. А этот мужчина приехал посреди ночи.
В салоне, кроме воя мотора и моего дыхания выпускающего пар, возник еще один звук. Настойчивый, вибрирующий, назойливый. Телефон. В сумке.
Я сегодня оставила его в машине утром и не стала забирать ведь мне никто не мог позвонить. У меня ведь и друзей то нет…
Он выл оттуда, разрывая хрупкую оболочку остатков моего самоконтроля, которую я отчаянно пыталась выстроить. Отец. Или он. Или оба, созвонившись, чтобы вернуть сбежавшую собственность.
Звонок оборвался. На секунду воцарилась тишина. Потом начался снова. И снова. Это была пытка. Она высасывала последние остатки сил.
Ключи. Нужно проверить ключи от маминой квартиры. Я сменила замки там пару дней назад и у него точно нет ключей. А ночью дверь ломать они не будут.
Я сбросила газ, машина послушно замедлилась. Осмотрелась по зеркалам но там только чернота и две тонкие нити моих фар, теряющиеся вдали. Больше никого. Отлично. Правая рука отпустила руль, потянулась назад. Пальцы нащупали кожаный ремешок сумки, обхватили его. Потянула на себя, перекидывая тяжесть на пассажирское сиденье. Еще мгновение и я найду ключи, и этот кошмар…
И тогда мир взорвался.
Олень. Он материализовался из тьмы слева, прямо в луч фар, будто сама ночь решила принять форму. Высокий, мощный, шерсть цвета черного дыма с инеем. И рога. Огромные рога.
Он замер, ослепленный светом, его большие темные глаза отразили блеск фар на миг – два зеленых, невидящих огонька.
Мозг выдал единственную, примитивную команду и я отчаянно зажала педаль тормоза выкручивая руль. Мозг ошпарило мыслью, что не стоило так резко.
Дорога… Я забыла про дорогу. Она была не просто скользкой. После сегодняшней дневной оттепели и ночного мороза она превратилась в смертельный каток. Покрытая тончайшей, невидимой пленкой льда.
И моя маленькая, легкая коробочка взвыла. Ее задняя часть пошла вправо, плавно, почти грациозно. Руль вывернулся в руках, стал бессильным, просто куском пластика. Как в страшном, замедленном сне лес пошел кругом. Сосны закружились в безумном хороводе, белые стволы мелькали, сливаясь в сплошную серую полосу.
Машину бросало из стороны в сторону, она скользила, цепляясь колесами за снежную обочину, подпрыгивала на кочках. Меня метало как игрушку не пристегнутую ремнем безопасности. Звуки смешались в какофонию. Визг резины, хруст снега, мой собственный сдавленный крик, застрявший где-то между легкими и горлом.
Потом был удар. Но не тот, которого я ждала.
Сначала – глухой, сдавленный удар сбоку. Боковина встретилась с чем-то упругим и уступающим. Машину развернуло еще сильнее. Передний правый угол встретился с сосной. Не лоб в лоб, а по касательной. Но этого хватило. Звук был не громким, а каким-то… глубоким. Коротким, влажным хрустом, который отозвался в каждой кости.
Голова дернулась и лоб, по инерции встретился с краем руля.
В глазах не потемнело. Наоборот. Вспыхнул ослепительный белый свет, рассыпавшийся на миллионы искр. Потом он погас, сменившись густым, бархатным черным цветом. Не было боли. Сначала. Была только тишина. Такая абсолютная, что в ушах зазвенело.
Я откинулась на сиденье сползая. Чувствуя подголовник затылком.
А потом тишину сменил холод. Он вполз первым. В нос, в рот, в легкие. Колючий, обжигающий. Я открыла глаза. Лобовое стекло представляло собой паутину трещин, и сквозь нее лился бледный, призрачный свет полной луны. Он освещал салон странными, ломаными тенями.