Меня затрясло. Не мелкой дрожью холода. Глубокой, внутренней вибрацией чистого, животного страха. Этот страх был древнее и честнее того, что я испытывала к Тимофею. Там была ненависть, унижение, гнев. Здесь — простое, чистое понимание.
Мне конец.
Я отступила на шаг. Зубы отбивали друг о друга похоронный марш. Шуршание моих шагов по снегу было невыносимо громким. Волк медленно, плавно сделал шаг вперед. Его лапа бесшумно утонула в снегу. Еще шаг. Расстояние между нами таяло с неумолимой, хищной грацией.
Я отступила еще, спиной наткнулась на что-то твердое. Не дерево. Слишком теплое. Слишком... живое.
Мощная, железная рука обвила мою талию, прижала с такой силой, что воздух вырвался из легких со стоном. Я вжалась в нечеловечески горячее, твердое тело. И запах. Запах, от которого сжался желудок. Снег, хвоя, кожа и под ней. Темная, дикая сладость зверя. Его запах.
Губы почти коснулись моего уха. Дыхание было ровным, спокойным, будто он не пробежал километры по лесу, а вышел на прогулку.
— Выбирай, — прозвучал его голос. Низкий, глухой, без единой нотки напряжения. — Или он тебя загрызет. Или ты вернешься со мной в дом. И позволишь взять тебя добровольно. По согласию.
Я смотрела на волка. На его холодные, немигающие глаза. В них не было злобы. Только голод и расчетливость хищника, оценивающего дистанцию. Он чувствовал присутствие Тимофея. Чуял в нем что-то опасное. И ждал. Ждал слабины. Ждал, когда добыча останется одна.
Добровольно. По согласию.
Слова были такими же ледяными, как этот воздух. Какая добровольность может быть в петле? Какое согласие под давлением? И вообще на какой черт ему мое согласие на секс если он может взять меня силой, как сделал это утром? Я не понимала его. Не понимала ничего, кроме одного. Я хочу жить.
Я заставила свои губы шевельнуться. Голос вышел тихим, хриплым, но на удивление ровным.
— Ты… отпустишь меня после этого?
Пауза. Его рука на моей талии чуть сжалась. Не больно. Словно проверяя, реальна ли я.
— Да. Но не сейчас.
— А потом? Целой и невредимой… — Я не договорила. Сама мысль звучала абсурдно.
Он прислонил подбородок к моей макушке и втянул воздух. Звучно. Медленно.
— Отпущу. Даже отцу увезу. Отдам в руки лично.
Дорогие мои девочки! Сегодня глава маленькая, не успеваю написать побольше но на выходных будут большие полноценные главы:) Огромное спасибо вам за ваши комментарии! Мне очень приятно их читать)
ГЛАВА 10 Тим
В камине догорали последние угли, подсвечивая слабыми, усталыми всполохами. Их свет танцевал на бревенчатых стенах, выхватывая из мрака фрагменты комнаты.
Тимофей сидел неподвижно, уставившись в этот угасающий очаг. Но видел он не угли.
Он видел ее глаза. Широко распахнутые, залитые слезами, в которых плавился ужас и оглушительная пустота, которая наступила после. Видел свои руки на ее голове. Слышал приглушенные, давящиеся звуки, которые она пыталась подавить.
Насилие.
Слово, тяжелое и черное, как кусок угля, упало в тишину его сознания. Он не просто взял. Он принудил. Сломал. Осквернил. Она не хотела. Она молила, боролась, пыталась отстраниться.
Физически, и всем своим нутром, каждой дрожащей клеточкой.
Блять…
Голос сорвался с его губ хриплым, нечеловеческим стоном. Он провел огромными ладонями по лицу, надавил на веки так, что в глазах взорвались кровавые звезды. Боль была желанной. Реальной. Наказанием за ту, другую, не физическую боль, что пульсировала где-то под ребрами.
Он ведь мог просто вышвырнуть ее к чертям. Распахнуть дверь и столкнуть в объятья метели. Ее судьба стала бы игрой случая, лотереей стихии. Выживет — молодец, крепкая. Не выживет… Что ж. Станислав Герц получил бы труп дочери и годы траура.
Черного, ледяного, как этот лес. Идеальная месть. Честная.
Но нет. Его зверь. Мохнатая тварь, дремавшая в глубине его души, встал на дыбы при одной этой мысли.
Невыносимый, глухой рык прорезал внутренности, протестуя не против жестокости, а против потери. Против того, чтобы отпустить ее. Этот запах. Этот хрупкий, ломающийся взгляд. Это тепло, которое он чувствовал, даже когда ее тело леденело от страха.
Тима, беги!
Голос матери вспыхнул в памяти внезапно и ярко, как язычок пламени из погасающего очага. Нежный, певучий, и в тот последний миг столь пронзительно-отчаянный. Он стоял в дыму, маленький, и смотрел, как слезы стекают по ее запачканным щекам, оставляя белые дорожки. Он думал, это от дыма. Он еще не знал, что слезы могут быть от чего-то другого.