— Мам, а Лев со мной побежит? — спросил он тогда, кашляя, хватая ее за рубаху.
Ее пальцы, холодные, как лед, даже сквозь жар горящего дома, вцепились в его плечи.
— Да, он уже убежал. Тебе нужно найти его… он ведь маленький совсем, хорошо? Только тихонько. Не кричи.
— А вы?
— А мы вас найдем позже…
Ложь. Самая страшная ложь на свете. Сказанная с любовью. Его нашли через двое суток. Одинокого, оборванного, бродившего по лесу и шепчущего имя брата. Не кричащего. Боялся, чтозлые людиуслышат. Льва нашли в доме. Первая пуля была ему. Красный песок, редкая мерзость в патронах наемников. Она выжигала кровь и он умер моментально. Даже понять не успел.
Родителей на пороге. Они прикрыли собой проход, чтобы дать ему время.
Клык за клык.
Этот принцип выжгли в его душе вместе с пеплом родного дома.
Мирослав Громов, нашедший его, не стал говорить о прощении. Он привел его к себе в семью и познакомил с сыном. Агастус стал его лучшим другом. Братом. Он не прожил у них долго, Арбитр предложил два выхода детский дом или служба у Карателей.
Служба на стороне закона и порядка. Туда принимали с маленького возраста детей и подростков оставшихся без семьи. Без родных.
Тех, кто желал обезопасить людей и оборотней. Искалеченных душой. И Тим свой выбор сделал. Он жил с карателями, учился в одной школе с Гасом и сгорал в желании отомстить. Сила его росла. Настоящая, первобытная. И он знал, что ею можно платить по счетам.
Он выяснил после того как его вторую семью уничтожили, что Станислав Герц, судья, был архитектором той «зачистки». А Игнат Громов ему помогал. Мрази. Они даже детей не жалели. Тим помнил похороны родных родителей и брата. Помнил как нес гроб Гаса и как чуть умом не поехал пока копал под этих ублюдков. И как его нахуй сослали в тайгу чтобы дел не наворотил. А потом Гас объявился и в груди у Борзова немного заросла эта мерзкая дыра. И мразь Игнат сдох в страшных муках.
И вот теперь дочь Герца. Соня. Хрупкая веточка, сломанная бурей, которую закрутил он сам.
Как? Как его ярость, чистый, белый, обжигающий гнев, превратился в это? В желание не разорвать, не сломать кости, а… прижать. Ощутить под собой эту хрупкость.
Услышать не предсмертный хрип, а совсем другие звуки. Пометить не кровью, а… собой. Боги явно послали Тима в этот мир, чтобы поиздеваться над его нервами. Иначе какого хера его рвет на части из за дочери человека что его семью уничтожил?!
— Блять! Сука!
Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало с глухим стуком. Его тело, огромное и напряженное, будто выстрелило из темноты. Он вылетел на крыльцо, и ледяной воздух ударил в лицо, как пощечина. Ладони впились в деревянные перила. Не просто ухватились. Вжались. Мышцы спины и плеч взбугрились под тонкой тканью свитера.
Раздался сухой, болезненный треск. Древесина, промерзшая и прочная, поддалась.
Застонала. Под его пальцами балка деформировалась, выпустив наружу щепки и горький запах смолы.
Она рушилась. Как рушилось все внутри. Два существа в одной шкуре рвали его на части.
Человек. Осколок того мальчика, который видел смерть, — кричал от отвращения к самому себе и к ней. Насильник. Он стал тем, кого ненавидел.
А зверь… Зверь урчал глухое, довольное урчание. Потому что добыча была здесь. Потому что ее запах. Весна, как он сам мысленно назвал его, — все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом снега и сосен. Она пахла жизнью, которой его лишили.
И зверь хотел эту жизнь поглотить. Присвоить. Запереть в своем логове и никогда не выпускать.
Зачем она ему? Ради чего этот внутренний шторм? Убить было гуманнее. Чище. Для мести эффективнее. Но при мысли о том, чтобы увидеть ее бездыханное тело в сугробе, внутри все сжималось в ледяной, болезненный ком. А при мысли о том, чтобы снова провести рукой по ее шее, ощутить под пальцами учащенный пульс… Жар растекался по жилам, туманя разум.
Он стоял, сжимая обломки перил, грудная клетка тяжело вздымалась.
Тимофей закрыл глаза. Он проиграл. Проиграл сам себе. Своей же, извращенной, животной природе. Ненависть к Герцу теперь имела новое, уродливое лицо. Лицо обладания его дочерью. Это все её запах и глаза эти блядские. В душу смотрящие.
Он услышал звук. Глухой, мягкий шлепок где-то за углом дома. Потом раздался тихий, почти неслышный стон.
Сердце, бешено стучащее секунду назад, замерло на один удар. Он знал. Он видел, краем глаза, как тень метнулась из окна второго этажа, как неуклюжее, закутанное в его же белье существо шлепнулось в сугроб, замерло, а потом сорвалось с места и, пошатываясь, побежало в сторону леса. Он стоял на крыльце и смотрел.