И думал о том, что это видимо судьба. Ночью минус тридцать. Волки голодные. Концерт окончен. Стихия свершит месть за него. Она и так должна была погибнуть в той аварии.
Он даже развернулся, чтобы зайти в дом, похоронить себя в тишине и дыме. Но дверь, подхваченная порывом ветра, с грохотом захлопнулась прямо перед его лицом. Защелка щелкнула с издевательской четкостью.
Тимофей замер. Стоял, глядя на массивную дубовую панель, которая теперь отделяла его от тепла, от виски в баре, от попытки забыться. А за спиной, в лесу, в этой всепоглощающей, враждебной темноте, была она. Его дикая, необъяснимая помеха. Его проблема. Его… добыча.
Зверь внутри взревел. Не в ярости. В нетерпении. Он рвался в лес. Рвался по следу.
Чуял ее страх, ее беспомощность, этот сладкий, дразнящий запах «весны», который теперь был отмечен и его собственным.
Тимофей выдохнул. Длинно, медленно. Пар от дыхания вырвался облаком и растворился в ночи. В этом выдохе сдалось все: логика, ярость, остатки человеческого сопротивления.
Борзов спустился с крыльца. Не спеша. Босиком по снегу, но холод не доходил до сознания. Его шаги были бесшумными, хищными. Он обошел дом и остановился у того места, где она упала. В снегу вмятина. От нее, петляя и спотыкаясь, уходила цепочка следов. Мелких, неглубоких. Следы того, кто бежит, не разбирая дороги, движимый одним инстинктом.
Страхом.
Тимофей поднял взгляд. Лес стоял перед ним черной, безмолвной стеной. Глаза его, адаптируясь к темноте, уже улавливали не просто черноту, а оттенки: синеву снега, чернильную густоту стволов, сероватые пятна просветов. И там, в глубине, едва заметное движение. Светлое пятно на темном фоне, мелькающее между деревьями.
Он тронулся с места. Не бегом. Нет. Он шел той же спокойной, размашистой походкой, что и всегда. Но каждый его шаг покрывал двойное расстояние по сравнению с ее жалкими, паническими прыжками. Он был гармонией силы и тишины, растворяющийся в ночи. Охотник. И его зверь, наконец получивший то, чего хотел, мурлыкал внутри темным, удовлетворенным гулом.
Он шел за ней. Чтобы вернуть. Не чтобы наказать. Он шел, потому что не мог иначе.
Потому что ее побег был частью его новой, чудовищной реальности. И где-то в глубине, под грудой ярости, стыда и животного влечения, копошилось крошечное, почти неуловимое семя чего-то другого. Любопытства? Вызова? Признания в том, что эта «кукла», дочь его врага, только что, на коленях и в слезах, выиграла у него первый раунд, выторговав себе каплю милосердия в аду.
Он шел, и лес принимал его, как своего. А впереди, все дальше и отчаяннее, бежала его весна. Его проклятие. Его безумие.
***
Он стоял прижимая к себе её хрупкое тело, а внутри все снова рвалось на части. Как разорванный мешок, из которого сыплется разное, несовместимое содержимое. Острые осколки ярости, тяжелые камни стыда, липкие клубки животного желания и тонкие, холодные нити чего-то, что смахивало на... жалость? Нет, не то. На осознание ее абсолютной, беззащитной глупости.
Идиотка.
Отчаянная, малолетняя дура. Стояла, запрокинув голову, и смотрела ему прямо в глаза.
Не в сторону волка, чьи серые огни еще тлели, а в его, Тимофея, лицо. Будто видела не человека, а зверя, что выл внутри него. И в этом была своя, извращенная правота. В этом лесу он и был опаснее любого хищника. Он бы, не оборачиваясь, позвонки той голодной твари переломал если шагнула в ее сторону. Но это знание не делало ее взгляд менее невыносимым.
Она замерзла. Буквально. Стояла и молчала, а губы у нее посинели, и мелкая, непрекращающаяся дрожь ходила по телу, заставляя трястись даже ресницы. Она решала. В ее затуманенном холодом и страхом мозгу шла своя, жалкая борьба: что лучше? Отдать тело ему или отдать его на растерзание зверю? Позор или смерть?
Она опустила голову, сжалась вся, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. И запах от нее пошел другой. Перебивая весенний, цветочный шлейф, в нос ударила густая, терпкая горечь абсолютного отчаяния. И тихий, сдавленный всхлип.
— Ты отпустишь меня потом?
Голос был таким тонким, таким разбитым, что слова казались не звуком, а ледяной пылью на губах. И он знал. Знал же, черт побери, что нет. Что обманывает. Что «отвезу отцу» — лишь жестокая усмешка судьбы, последний акт мести. Но сказать «нет» сейчас, глядя в эти глаза, он не смог. Не смог вынести, чтобы в них окончательно погас последний огонек. Ему нужно было, чтобы он тлел. Чтобы было на что смотреть, когда он…
Он промолчал. Просто развернулся и пошел к дому, зная, что она поплетется следом.