Но от нее не пахло возбуждением. Только страхом, мылом, горячим деревом и ее собственным, цветочным ароматом, который теперь казался ему самым сильным афродизиаком в мире.
И это бесило.
Бесило до скрежета клыков. Он хотел не просто взять. Он хотел, чтобы она хотела.
Чтобы дрожала не от ужаса, а от нетерпения. Чтобы сама просила. А она… она его боялась. И это опять будет насилие. Чистое, неприкрытое. И осознание этого обжигало сильнее пара.
— Я просто… — ее голос снова сорвался, едва слышный. — Просто попросить хотела…
Он увидел, как она закусила губу. Как сломались брови, сдвинувшись в мучительной гримасе стыда и злости. На самой себя? На него?
— Чего хотела попросить? — его собственный голос прорвался наружу рычанием, грубым и неожиданно громким. Он сам не понял, откуда в нем столько злобы. — Лепестков роз и шампанского?
Она вздрогнула, как от удара. Помолчала, глотая воздух.
— Н-нет… Вы не могли бы быть… аккуратнее? Когда… ну…
— С чего мне быть с тобой аккуратным? — перебил он, и каждое слово было как плевок. — Трахать буду как мне нравится.
Она сжалась еще сильнее. И тогда, в полный голос, но все так же тихо, словно признаваясь в страшном грехе, она выдохнула:
— Просто у меня это… первый раз.
Первый раз.
Слова повисли в парилке, а Тима будто вышвырнуло прямиком в сугроб. Жар сменился ледяным ожогом осознания. Воздух перехватило.
— Первый? — он тупо переспросил, мозг отказывался обрабатывать.
— Да…
— Тебе двадцать лет, — он говорил медленно, вытаскивая слова, как занозы. — И хочешь сказать, тебя никто не трахал?
Она вздрогнула всем телом, будто он ударил ее по открытой ране.
— Нет. Я ни с кем… никогда.
— А пальцами? Или ртом? — спросил он, и его собственное дыхание сбилось. Взгляд, против его воли, упал на ту гладкую, влажную впадину между ее бедер, скрытую теперь от его глаз, но всплывшую в памяти. Никто. Никто не прикасался. Не пробовал.
— Нет… — она сбилась, запуталась. — Только вы… туда…
Она не договорила. Ему и не нужно было. Он все понял. Внезапно, с полной, ослепляющей ясностью. Его насилие в спальне было не просто осквернением. Оно было первопроходчеством. Он был первым, кто вошел в ее рот. И теперь желал быть первым, кто войдет… туда.
Желание внутри него не утихло. Оно стало другим. Острее. Темнее. Ответственнее. Проклятие.
Он выдохнул. Долго. Пар вышел из его легких белым облаком.
— Я буду аккуратен, — сказал он. Голос был чужим.
Он больше не парил ее. Просто плеснул на нее теплой водой из ковша, смывая остатки мыла и пота. Потом накинул на нее большую простыню.
— Иди, отдохни.
Она молча поднялась, не глядя на него, закуталась в ткань и, пошатываясь, вышла в предбанник, оставив его одного в клубящемся, горячем мареве.
Тимофей остался стоять среди пара. Его возбуждение никуда не делось, оно было тяжелым, налитым свинцом узлом внизу живота. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Что-то тяжелее и неприятнее простого желания. Он смотрел на пустую лавку, где только что лежало ее тело, и впервые за долгие годы чувствовал не ярость, не жажду мести, а смутную, невыносимую тяжесть. Тяжесть того, что он собирался сделать. И осознание, что «аккуратно» — это всего лишь слово. И оно не отменит главного. Он все равно возьмет то, что ему не принадлежит. И будет первым. Но не сейчас.
Он вышел следом. Они мылись в тишине, каждый в своем водовороте мыслей, отделенные друг от друга всего парой метров и целой пропастью намерений и страхов.
Воздух был густым от несказанного. И эта тишина была громче любого крика.
Он вышел из бани первым, ощутив, как ледяная игла воздуха впивается в раскаленную кожу. Пар от него валил клубами, смешиваясь с морозной дымкой. Затем, не оборачиваясь, он шагнул назад, в теплый сумрак предбанника, где она сидела на лавке, закутанная в простыню до самых глаз.
Он даже не спросил. Просто наклонился, поддел ее легкое тело под колени и спину, и взметнул на плечо, куда осторожнее чем раньше. Она вскрикнула — негромко, удивленно-испуганно:
— Что вы делаете?!
— Ты ноги застудишь, — отрезал он глухо, удерживая ее за ноги, которые действительно опять были ледяными.
Она притихла, замерла, будто поняв бесполезность сопротивления. Ее влажные пряди щекотали его поясницу.