— Нормально.
Он улыбнулся. Тонко, без участия глаз. Атмосфера за столом внешне оставалась спокойной, почти семейной. Но я чувствовала, как от моего ледяного тона исходит рябь раздражения. Он явно ждал большего.
Черт, а чего он вообще ожидал? Хотелось встать, опрокинуть стол со всей этой показной роскошью и рявкнуть ему в идеально бритую физиономию: «Пошел ты к черту!»
Вино. Должно быть, виновато вино. Четвертый бокал крепкого, бархатного вкусного вина, которое отец доставал только для особых гостей. Я никогда не пила столько.
Алкоголь разлился по жилам теплой, ложной смелостью, притупляя остроту страха, но обострив другое. Глухое, ядовитое раздражение. Оно пульсировало в висках в такт тиканью напольных часов в холле.
Виктору явно не нравилось, что я не развиваю разговор. А мне не нравилось, когда меня, сонную и загнанную, хотят опорочить, не спросив. Звучало глупо даже в моей собственной голове, но вино делало эту мысль дерзкой и правой. Опорочить… Да, меня уже и без него опорочили. А виноват он и отец.
Дальнейший ужин прошел в тягостной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и редкими, дежурными репликами отца. Под конец, отставив бокал, Виктор снова обернулся ко мне. Его улыбка стала шире, но глаза остались все теми же холодными янтарными гальками.
— Соня, у тебя есть пожелания по поводу свадьбы?
Я замерла с фужером у губ. Вино вдруг стало казаться слишком сладким, приторным.
О да. Чтобы ты женился не на мне. На том, с кем у тебя, судя по всему, трепетная дружба и крепкие,взаимовыгодные отношения.
Но вслух, конечно, не скажешь. Отец закопает под ближайшей березкой без лишних слов. Четвертый бокал был явно лишним. Но черт… вино и правда было божественным.
— Соня. Тебе вопрос задали, — прорычал отец, и я вылетела из блаженного, виноградного тумана.
— Да, я думала, — начала я, и слова потекли сами, легкие, пустые, как мыльные пузыри. — Всегда хотела свадьбу летом. Чтобы платье было красивое. И арка с живыми цветами… белыми розами и плющом.
Я говорила, глядя куда-то поверх его головы, впадая в какой-то странный, детский транс. Выдавала образы из девичьих глянцевых журналов, которые листала когда-то в школьной библиотеке, мечтая о другом принце. Дошла до кареты с арабскими скакунами. Они же такие грациозные! До свадьбы в старой церкви с фресками. Не просто штамп в паспорте, а как надо, по-настоящему. И тихо, почти шепотом, закончила.
— И никакого банкета. Только фуршет. И по домам. И вообще… я на море хочу после. Настоящее, теплое море. Песочек на ногах… Бунгало. Дикарями. Не в отеле.
Я несла чушь. Что я буду делать на море? Топиться? Я плавать-то не умею. Но слова лились, смывая горечь, создавая иллюзию хоть какого-то контроля над этим абсурдом.
Виктор слушал, слегка склонив голову, с видом человека, внимающего капризам дорогой, но немного глуповатой птички в золоченой клетке.
— Я услышал, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучала странная, почти игривая нота. — Арабских скакунов не обещаю. Но, может, смогу искупить вину за их отсутствие… вот этим?
Он неспешно встал, обошел стол и встал за моей спиной, нависнув теплой, давящей тенью. Пахло его парфюмом, дорогой шерстью костюма и властью. Затем передо мной, на белоснежной скатерти, с мягким металлическим стуком упали ключи. Не простые. От машины. Очень, очень дорогой машины, судя по эмблеме. И судя по интонации, «искупал вину» он не за отсутствие мифических лошадей.
За мою машину. Старую, разбитую «принцессу», в которой я чуть не погибла. В которой уехала от него. Воспоминания нахлынули внезапно и остро: скрежет металла, холодное стекло на лбу, запах бензина и страха. И руки Тимофея, вытаскивающие меня из этого ада.
Тимофей…
Я не нашла ничего лучше. Не сказала слов благодарности. Не выразила восторга. Я просто медленно протянула руку, подхватила холодные металлические зубцы ключей, ощутив их тяжесть. Потом отодвинула стул. Резко, с громким скрежетом по паркету и встала. Не глядя на отца, чье лицо начало багроветь, я обернулась к Виктору, бросив ему взгляд из-за плеча. Глаза наши встретились. В его горело любопытство, смешанное с легким предвкушением. В моих, надеялась, была только ледяная пустота.
— Я подумаю об этом завтра, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Доброй ночи.
Развернулась и пошла к двери. И, видимо, сделала что-то не то. Потому что в спину мне впился не просто взгляд. Это было ощущение. Физическое, почти осязаемое пекло от его внимания. Горячее, властное, обещающее, что эта дерзость не останется без ответа. Отец завтра достанет ремень. Мелькнула мысль.